Николай Теллалов
Девушка и Дракон

chitanka.info

Сказка посвящается Н. Б. и всем тем, кто в полете жизни

нежданно-негаданно встретил глухую стену непонимания.

Скажи мне: чему ты рад?

Постой, оглянись назад!…

(Машина времени)

Вот, ты счастливый, заснул, а твой Ведогонь вышел мышью, бродит по свету. И куда-куда не заходит, на какие горы, на какие звезды! Погуляет, всего наглядится, вернется к тебе. И ты встанешь утром счастливый после такого сна: сказочник сказку сложит, песенник песню споет. Это все Ведогонь тебе насказал и напел — и сказку и песню.

Посмотри, вон растерзанный лежень лежит, — это наша бездольная, наша убогая Русь, ее повзыскала Судина, добралась до голов: там, отчаявшись, на разбой идут, там много граблено, там хочешь жить, как тебе любо, а сам лезешь в петлю.

А.М.Ремизов «К Морю-Океану»

1

Однажды…

Жила-была…

В некотором царстве, в некотором государстве…

… стоял жилой дом. Не то чтобы новый, да и не больно старый, одной стороной он глядел на октябрьский закат, правда, не всеми окнами. Некоторые скрывались за высокими тополями, чьи календари по осени всегда отставали, потому и деревья пока не обращали внимания на багряно-желтое ее шествие.

На балконе третьего этажа, заваленного всякой всячиной, на рухнувшем диване сидела девушка и читала библиотечную книгу в истертом переплете, время от времени поднимая взгляд серо-голубых глаз в сторону солнца, садящегося меж двумя заводскими корпусами.

Посмотрим на эту девушку. В ту пору, если не изменяет мне память, в Тридевятом том государстве проживало около 269 миллионов человек. Если отметнем неславянское население, то останется 189 милионов двести тысяч. Разделим приблизительно наполовину, так как мужская часть не в счет. Предположим, что белокурых и светлоглазых сорок процентов. Возьмем под внимание возраст. Итого выходит, что таких девушек было по меньшей мере 611 тысяч. И, наверное, тысяч пятьдесят в этот момент читали.

Книга, должно быть переводная французская и про любовь, как нельзя подходила последним аккордам затянувшегося бабьего лета. Ничего не замечая вокруг, девушка внимала вещам, про которые очень мало говорили в школе и послушно пошмыгивала носом все чаще и чаще, так как роман катился под шелест страниц к драматической развязке.

Вот, волны Сены сомкнулись над головой главной героини, и в темнеющем послезакатном воздухе девушка захлопнула книгу, а глаза были полны ясных слез. И все-таки… как это прекрасно — умереть во имя любви. Пожалуй лучше, чем учить математику и получать двойки по географии. Девушка вздохнула.

Присмотримся повнимательней к ней.

Собственно говоря, она была еще-таки скорее девочкой четырнадцати-пятнадцати лет, телом тоненькая и хрупкая, с душой мягкой, как морская волна. Но да не забудем о силе волн, их терпении перемалывать скалы в песок, вспомним об ярости цунами, сметающей все на своем пути! И, заканчивая нехитрое описание, отметим на остреньком личике бледнеющие веснушки, медвежатами готовящиеся впасть в зимнюю спячку. Звали девочку… ну, скажем Наташей, и училась она вобщем-то на тройки.

Роман, в котором на триста двенадцатой странице главного героя по ошибке казнили в хмуром месяце брюмере четвертого года Республики, а на последней, триста девятнадцатой, его возлюбленная утопилась с горя, сильно взволновал Наташу. Но вместе с тем как-то странно не расстроил — такая любовь могла (должна была!) кончиться только трагически — уж слишком было красиво. Конечно, Наташа жалела и его, и ее, но погибли они как раз вовремя, на свое счастье, не успев узнать, что являются братом и сестрой (что коварно и злорадствуя собирались им сообщить) — факт, шокировавший Наташу на 197-ой странице.

Итак, обуреваемая противоречивыми чувствами после чтения, Наташа с сердцем, в котором бушевали стихии ревущих сороковых, вошла в свою комнатку и кораблекрушенецем в шлюпку бросилась прямо к единственному своему, никогда ее не укорявшему за что-либо, утешителю. Тонкие, словно прозрачные пальцы девочки коснулись клавишей и фортепиано отозвалось звуками вальса из фильма «Мой ласковый и нежный зверь». Немножко успокоившись, Наташа поиграла пару-другую страниц из нотных тетрадок, выпрошенных у подруги с пятого этажа — более ее старшей Насти. Потом сыграла еще, уже чисто свое, но напоминавшее нечто когда-то услышанное. Вдохновение спровоцировало девушку на эксперимент, который по робкому ее замыслу бы зазвучал по-французски, и был бы в нем глухой стук гильотины и прерванные сильным всплеском рыдания…

— Наташа! — донесся сквозь проницаемость панельной стены голос матери, сущее недовольство. — Ну хватит! Мешаешь нам с отцом фильм смотреть!

Девочка почти сразу же перестала, но назло потыкала еще пальцем по клавишам — на большее в присуствии отчима она не решилась. Конечно, композируют же музыку и в уме, но трусливым зайцем юркнуло прочь вдохновение, а от окрика ослабели руки, как птичьи крылья от ружейного выстрела.

Так и сидела она, не зажигая света, в тоскливых объятиях проснувшейся скуки, раздумывая, не проведать ли Настю. Да ведь только как успеешь продолжать прясти ниточку рождавшейся мелодии в чужом присуствии? Да и Настя-то…

— Клянусь Тремя Солнцами, — влетел в раскрытую дверь балкона тихий мальчишеский голос, — последние несколько тактов были очень даже ничего. Тебя совершенно несправедливо прервали.

Наташа резко повернула голову, рискуя вывихнуть тонкую шею. Длинные золотые волосы панически рассыпались в глубоких сумерках.

Мальчишки редко обращали на нее внимания, если сдуру не посчитать за такое бесцеремонные толчки на очереди в школьном бюфете, небрежно оброненного «А, извини», дерганья за косичку, да шепота «Дай списать!» на контрольных по русскому языку. Да и того, что в последнее время Наташа ненароком ловила задумчиво-оценивающие взгляды старшеклассников, несказанно ее то ли смущавшие, то ли радовавшие, но чаще всего это ее просто пугало.

— Не бойся меня — проговорил опять незванный гость. (Да как он залез? поразилась девочка — И что за штуковины у него за спиной, плащ что ли?). — Не смею причинить тебе зла. Я… дракон.

То, что человек — мальчик — оказавшийся на ее балконе, не просто хулиган, форточник или акробат-эквилибрист, Наташа поняла сразу. А вот слова незнакомца, прозвучавшие с оттенком стеснительности, помогли ее разуму растолковать увиденное. Она беззвучно ахнула — на фоне перечерченого дымящими заводскими трубами темновишневого неба были достаточно отчетливо различимы перепончатые крылья. Они сгибались и разгибались за плечами гостя, подобно рукам пловца, распускающего мышцы после тренировки. В остальном же черный силуэт выглядел вполне человеческим, даже юношеским.

Если бы не заметные, светящиеся янтарем глаза с кошачьими зрачками.

— Надеюсь, ты не ненавидишь драконов? — встревожено поинтересовался незнакомец и добавил ободрительно: — Нас все равно уже в этой вселенной не водится. Мы… эмигрировали.

Наташа долго набирала воздуха в легкие, которые обычно два-три раза в году воспалялись, спасая ее от школы. Дракон как-то ощутимо замялся, точно самый настоящий подросток на первом свидании. Пауза затянулась.

Наконец девочка — удивительно, как ей не пришло в голову закричать — опомнилась и нарушила молчание вопросом, что первый подвернулся ей на язык:

— А… почему ты не такой как сказках? И об одной голове… В книжках пишут иначе…

— Моя мама — ирландская принцесса! — охотно пояснил драконий мальчик (озарение, что он приблизительно ее возраста пришло к Наташе в силу пословичной женской интуиции. Она просто знала, ничуть почему-то в этом не сомневаясь). Пришелец продолжал дружелюбно:

— Даже ожидалось от меня быть рыжим. Отец, например, был невысокого роста, кстати, трехголовый. Часто говаривал мне, что, мол, одна на плечах черезчур уязвима для сабли или меча. Но, с другой стороны, наряду с недостатками, существует и некоторое преимущество. Одноголовый дракон, мол, меньше надоедает самому себе и более общителен. Мой старший брат, который весь почти в папаню, так он вообще считает это более подходящим для змеев с человеческими предками в роду. Отец не всегда с ним соглашался. С характером был старик!

Наташины брови дрогнули в темноте от прожурчавшей в его голосе грусти.

— Был? — спросила она.

— Погиб в бою, — с печальной гордостью ответил драконочеловек. — Конный рыцарь пронзил его копьем. Мы не мстили — поединок был честным, хотя будь папаня лет-так на 700 моложе…

— Ты… ты его помнишь?

— Конечно! Он учил меня летать. А мама жива и внуков, племянников моих, нянчит.

Как няньчить драконенка Наташа не представляла. Но заинтересовало ее другое:

— Тогда сколько же тебе лет? — спросила запутанная она.

— В человеческом эквиваленте, примерно шестнадцать с половиной. А так… Знаешь, время, оно течет по-разному. Маманя выглядит на сорок, ну сорок семь, а родилась задолго до Столетней войны. Останься она среди людей, так давно и имени ее никто не помнил бы.

— Я сплю, — убежденно сказала Наташа. Она была совершенно сбита с толку.

Драконьи крылья зашуршали об косяк.

— Сны нельзя потрогать. Но меня можно.

И коснулся сухими горячими пальцами Наташиной руки.

Девушка не забилась в истерике. Даже не отпрянула. Может только потому, что была слишком ошарашена. Может быть потому, что верила в чудеса, зачитывалась легендами и былинами, хоть и давно засыпала без куклы. А может и по причине того, что дракономальчик ничуть не излучал какой-либо угрозы. Но скорее всего из-за любопытства. Ведь если верить сказочному гостю на слово, то живого дракона — пусть и только по батюшке — никто не трогал со времен крестовых походов.

— Вот, видишь, я тебе не снюсь — голос незнакомца замирал, пока Наташа с изумлением исследовала крепкую, дрогнувшую под пальчиками ее руку, шею с мощно пульсирующими венами и наощупь вполне человеческое лицо, но покрытые упругой чешуей. Настоящий, подумала девочка — кожа прямо-таки как… как у черепахи.

(Наташа боялась змей. На удачное и успокоительное сравнение ее натолкнули панциреподобные бляшки на локтях, плечах и затылке шлемоподобного черепа. Словно трогаешь каштан. Только довольно разогретый)

— Как тебя зовут? — шепотом спросил он.

— Наташа — тоже шепотом ответила она.

— Ты очень хорошо играешь. Твой инструмент просто как живой…

— Спасибо…

— Сколько тебе лет?

— Скоро пятнадцать.

— Ага — и дракон замолчал.

Они касались друг друга дыханьем.

— А ты? — прошептала Наташа.

— Что я? — не понял дракон.

— Есть у вас, у драконов, имена?

— О да, конечно. Нумихразор из клана Двукрылых…

— Какие мягкие твои крылья, — тихо воскликнула Наташа.

— …но друзья называют меня Нуми. Только самые лучшие друзья. И ты тоже можешь называть меня так. Хочешь?

И словно во сне, в некоем очаровательном кошмаре, девочка еле слышно выдохнула:

— Хочу…

* * *

— География? — переспросил Нумихразор удивленно. — Так чего же там непонятного?

Они сидели на Наташиной кровати. Ночник играл тусклым светом сквозь абажур по драконьей чешуе и полировке фортепиано, блестел в глазах девочки и рисовал в комнате причудливые волшебные тени. Наташина мать и отчим спали за стеной. В форточку, вместе с осенним холодком, врывались полуночные звуки с завода, про который девушка знала, что в нем производят что-то секретное, из-за чего отчиму отказали в путевке не то чтобы в Венгрию, но даже и в Болгарию на Золотые Пески.

Почти касаясь лбами, Наташа и дракон разговаривали о своей жизни и делились мелкими бедами, идя коротенькими шажками навстречу друг другу. Девочку поразил факт, что Нуми тоже ходил в учениках, причем эдак лет тридцать земного времени. Но изучал первые пятнадцать такие незнакомые предметы, как Этику и Путь Совершенства, Вероятностное Перевоплощение, а также Честь и Неписанные Законы Всемира. Лишь затем более прозаичные Метафизическую Трансмутацию, Эмоциональную Алгебру, Психокультуру, историю и астрономию. Сейчас молодой дракон наслаждался каникулами.

— Да ты знаешь, как это все скучно учить! — Наташа чуточку обиделась. — Зубрить и знать, что не видать тебе всех этих заморских стран, разве что по телеку. И то, если родители в настроении, да двоек за неделю не шибко нахватала.

Дракон задумался. При этом глаза его замерцали медовым оттенком. Наташа зачарованно ими любовалась. Может, в необычно присвистывающем дыханьи дракона почудились ей пения Ивано-Купальской свирели? Если и так, Наташа того пока сама не знала.

Вдруг мальчик-змей взял ее за руки горячими ладонями и встал с постели.

— Пойдем! — сказал он непонимающе мигнувшей Наташе. — За остаток ночи не облететь всего мира, но надо же с чего-то начать!

* * *

А утром девочка проснулась с лучезарной улыбкой на красивых губах. Ой, что мне снилось — подумала она… и увидела на письменном столе, где обычно лежали не слишком аккуратной стопкой учебники, кучу диковинных раковин с налипшим песком далеких морей и охапку тропических цветов. Они не исчезли, даже когда Наташа протерла глаза и ущипнула себя. Перламутровые отблески и нежные лепестки ярких чашечек заставили ее весело рассмеяться. И как эхо отозвалось то, чего золотоволосая девочка никогда прежде не слышала — это с поднебесья щебетала для нее птица Сирин.

2

Несколькими часами позже она получила первую в жизни пятерку по географии. Преподаватель недоверчиво смотрел на нее.

— М-дааа, Балевская, иногда бывает полезно посмотреть Клуб кинопутешествий, но на будущее удосужься и в учебник заглядывать — сказал он, оторопевший от неслыханно убедительного рассказа о климате и природе Малайзии из уст совсем безнадежной ученицы.

Наташа сияла с дневником в руках, и будь жив Леонардо Да Винчи, писать бы ему еще одну Джоконду, теперь на фоне тополей и секретного завода.

* * *

Вечером дракон прилетел снова. Просунул пестроватую голову сквозь занавески и дружески улыбнулся.

На следующий вечер опять.

И снова.

Наташа еще пуще полюбила закаты. После них появлялся ее мальчик-змей. Чтобы уносить ее каждую ночь в руках над уснувшей планетой, путешествовать в неугасший где-то день.

— Ты — Змей Огненый Волк? — допытывалась Наташа и, выслушав подробные объяснения Нуми, вздыхала:

— Как, однако многое напутано в сказках! «Страшный змей о трех головах, о семи хвостах, из ноздрей пламя пышет, из ушей дым валит, медные когти на лапах блестят. На плече Тугарина-Чудища черный ворон-кудесник человеческим языком бормочет, черный конь шестикрылый лютым волком воет»

Нумихразор смеялся в ответ.

Как-то через неделю Наташа воскликнула восхищенно:

— Какой ты умница, сколько всего знаешь обо всем!

Дракон на момент потерял дар речи. Как она заметила, он во многом не отличался от обычного человеческого пацана и смущался не меньше парней, впервые получивших комплимент от хорошенькой девушки.

2000 метров внизу под ними занимались зарей ***ские острова.

— Мы драконы учимся постоянно, оправдываем приписываемую нам мудрость…

— Значит, тогда выходит — в сказках одни лишь враки про вас, да?

— Гм, — нехотя признал Нумихразор. — Не совсем. Самый яркий пример — это Зилантрахор XIV. Его заколол римский центурион. Никто из нас потом и не подумал потребовать возмездия. Тот самый змей был пятном нашего драконьего племени. А человек, его убивший, ну, простой солдат, прямодушный как свое копье. К тому же этот римлянин вместо того, чтобы после и промеж ратных дел грабить и насиловать, предпочитал молиться… и кстати, молился он как раз Тому, чей образок ты носишь на цепочке.

Наташа инстинктивно прикрыла грудь рукой, хотя крохотная иконка пряталась под блузкой. Потом, опомнившись, что она не в школе, виновато и стыдливо улыбнулась. И тут же покраснела, спохватившись, что именно слова дракона могли означать.

— Ты видишь сквозь…

— Я не могу удержаться, — пробормотал драконий юноша. — Таковы уж мои глаза. И потом… ты такая красивая…

Краска отступала от Наташиного лица. Ну и что? — трезво как никогда подумала она — ведь он мой друг. Во взгляде его нет ни крошечки от того похабного блеска, как у некоторых ребят в школе и на улице. Он явно глядел на нее, словно несостоявшийся художник на полотно мастера — с благоговением.

— Я обидел тебя? — спросил сдержано дракон.

— Нет, — улыбнулась Наташа. — Ты часом не потомок Змея Змиулана?

Теряясь в догадках, Нумихразор покачал головой:

— Не слыхал про такого. Но раньше на Земле были существа… некоторых принимали за нас. А что?

— Ничего — в этот раз оня разрумянилась от собственной, неподуманной внятно мысли и сказала, пряча смущение — Смотри как красиво.

Солнце вспухало над волнами мятой фольги. Океан встречал новый день фонтанами китов и жизнерадостными прыжками дельфинов.

3

Наташа шла по заснеженой улице. Она торопилась домой после затянувшегося до восьми часов вечера урока музыки, домой, где за ледяными узорами окна всегда жданно, но как-то вдруг, должно было от жаркого дыханья растаять снегу и появиться янтарно блещущим глазам. Ей показалось, что слишком долго нет тролейбуса, и она побежала, увязая в сугробах, к следующей остановке, где все равно нужно было ждать автобуса номер двенадцать.

Не думая ни о чем плохом или страшном, она свернула в темный переулок, стремясь поскорее очутиться на нужном месте, как внезапно три черные фигуры сгустились из мрака и преградили ей дорогу.

— Цыц, подруга! — хрипло и негромко приказал ей один из парней, тяжелой пятерней затыкая Наташе рот. Она едва не задохнулась от перегара, когда тот наклонил к ней рожу. Сверкнул в морозном воздухе металл. Финка описала перед огромными от ужаса глазами угрожающий круг.

— Будешь смирная, не кокнем! — пообещал другой голос. Наташа дернулась, будто по телу ее проползла гадюка.

— Кайф словишь! — гнусно захихикал третий. Сумка с нотами упала на снег. Бандиты мимоходом растоптали ее.

Они потащили ее к подъезду дома, в котором горело слишком мало окон. Наташа уперлась, полузадушенная, и нож моментально коснулся ее горла. Ноги предательски подогнулись, и Наташа с немым писком осознала, что стоит на грани обморока. Она попыталась рвануться, но тело не слушалось. Как свозь сон, почувствовала, что чьи-то грубые руки сдирают с нее пальто, стаскивают юбку и возятся с колготками. Усилием воли Наташа заставила себя не потерять сознание и попыталась лягнуть насильника, а потом с ненавистью вцепила зубы в жесткую ладонь. Удар в ухо оглушил и отбросил ее, больно ударив об стену рядом с дверью подъезда. Зявкнули жестяные почтовые ящики. Гнусно матерясь, шпанюги тут же кинулись к ней. Она не успела даже вскрикнуть. Но и двуногие хищники не добрались до нее всего за полсекунды.

Дверь распахнулась и на высоте баскетбольного человеческого роста вспыхнули бешено-желтые глаза.

Нападатели, найденные утром управдомом, и милицией изпровоженные в психбольницу, сначала попадали как кегли, а потом горячий вихрь подхватил их, словно бумажных, выбив ими дверь в подвал. Затем Нумихразор бережно поднял Наташу, поправляя сколько мог ее одежду. Он был драконоподобен как никогда. Из зубастой пасти вырывались злые синие язычки пламени, подобно комфорке газовой плиты.

— Я убью их! — прорычал он и навел голову на подвал словно раструб огнемета.

— Н-нет… — голос вернулся к Наташе может быть за миг до того, как от бандитов бы остались лишь горстки раскаленного пепла. — Нет! Не делай этого, родненький! Не убивай никого, прошу тебя… — и она тяжело закашлялась.

Нуми, шипя как вулканическая лава под дождем, остановился. Наташа вцепилась ему в руку — пожалуй сейчас это была когтистая лапа — умоляя его громким шепотом не брать греха на душу. Дракон еще подышал свирепым босоркуном и с сожалением произнес:

— Живите, мерзкие черви болотного Ада! Моя царевна дарует вам свою милость! — и выдохнул гнев свой в сторону почтовых ящиков, которые свернулись словно вылепленные из воска. Наташа обняла его, пока звериные формы Нуминого тела сглаживались обратно в квазичеловеческое обличье, а его горящие в темноте глаза не вернули мягкий янтарный блеск.

Несколько минут они стояли обнявшись — девочка и драконий мальчик, пока в тишине потрескивала остывающая лужица металла.

— Полетели домой, милая? — сказал обычным своим голосом Нуми, и Наташа, сдерживая рыдания, облегченно и усердно закивала ему в плечо.

4

Посчитав школьный вечер 27 декабря в честь Нового года пустой тратой времени, Наташа осталась дома. Отчим взял у кореша празничные смены, надеясь на премиальные, мать укатила к сестре на другой край города. Наташа взохнула свободно. Она повозилась до сумерек в кухне, мучаясь над пельменями, оладьями и прочими ястиями, а потом села и с чувством сыграла длинное-предлинное пупурри из вальсов, оставив дверь балкона, несмотря на скверную погоду, приоткрытой. Когда Нуми вошел, бесшумный как тень, она заметила его отражение в лакированой поверхности фортепиано. Наташа запела. Голос у нее был совсем неплохим и назвать его истинно певческим мешало только то, что пела она черезвычайно тихо. Для слуха дракона помеха эта была более чем преодолима. В полировке инструмента девочка видела своего чудного мальчика. Он слушал музыку как заколдованный. Таким же образом замирали, покачиваясь, кобры перед дудкой факира и девочку в первый раз не передернуло при мысли о змеях. После долгого, как ей казалось, знакомства с Нуми, она начинала испытывать к этим существам с недоброй славой почти благосклонное любопытство. Девочка уже знала, что молодые драконьи девицы бывают ядовиты, и это ее страшно развеселило, вызвав забавное недоумение огнедышащего мальчика.

Будучи в школе скорее молчаливкой, Наташа не очень терзалась диллемой как бы из-под тишка и безопасно похвастать перед подругами об своем уникальном друге. Да и подруг-то было не то, чтобы негусто, а прямо кот наплакал. Лучшей считалась Настя с пятого этажа, которая переписывалась с чехом (ибо родители ее не работали на секретном заводе; письма же, однако она передавала отцу незапечатанными, потом он их отправлял с Главпочтамта). Настя имела самое сильное влияние на Наташин орбаз мысли, на поведение и мнения. Училась она в девятом классе и была в нем комсоргом. Иногда это спасало Наташу от гнева учителей — Настя частенько на учкоме успевала успокоить раздражение педсовета по поводу непоявления родителей Наташи на вызовы в школу, равно как и на родительские собрания.

Но Настя была человеком прямолинейным (ну, не совсем как римский десятник Георгий, про которого Наташа твердо, как никто другой знала, что действительно сей муж заколол дракона-отщепенца), покровительствующим, и на туманный и пугливый намек Наташи о дружбе со сверхъестественным существом, енергичная и ладная Настя отреагировала категорично:

«Перестань как бабулька суеверничать! Еще на Лысую гору в Киев на помеле захоти поехать. Не ровен час, и в Курганное тебя увезут»

В поселке Курганном находилась психбольница.

Наташа замолчала. А через неделю в вышеупомянутое селение повезли троих хлопцев с ожогами второй степени, поломаными ребрами и конечностями, и вопящими о бесах с глазищами как автомобильные фары. После этого, по вполне понятным причинам, Наташа окончательно примирилась со своим положением почти что двоедушника и ей расхотелось делиться своей тайной. А и зачем? Кто бы смог ее понять лучше, чем этот только на первый взгляд кажущийся странным парнишка, как будто одетый с головы до пят в плотно прилегающее трико с разцветкой тропической ящерицы, с прямо-таки вампирскими крыльями за плечами и янтарными глазами благородного принца. Закордонная группа «Кисс» с фашистским знаком в названии имела фасон пострашнее. Нуми же был просто сокровищем. Никто никогда не выслушивал ее так внимательно, не пытаясь сразу же давать советы, не был так отзывчив на ее вопросы, никто так естественно и нежно не брал ее за ладошку словно стеклянную, когда Наташа начинала дрожать от вспомненной обиды всередине рассказа о нехитрой своей девчоночьей жизни. Мало кому Наташа отваживалась поплакать на плече, чувствуя робкое и вместе с тем изполненое волшебного могущества прикосновение к своим волосам. Кто другой мчал ее на спине промеж крыльев по диковинным заграницам со скоростью пули, что странно не ощущалось как черезчур быстрое движение (когда однажды Наташу покатали на мопеде, она окоченела от страха, но не из-за ветренной езды не любила она про этот случай вспоминать). Кто, неся ее на руках как невесту, парил с ней над ярко освященной Ейфелевой башней или ночной Венецией?

Очень скоро они повадились летать на Британские острова каждую ночь.

«Твои учителя называют это английским?» — удивился как-то раз Нуми.

Потом голос крови матери-ирландки уступил место симпатии к Наташе и, через регулярные полеты в туманный Альбион, Наташины отметки по английскому прочно завоевали четверочный плацдарм. Но популярности это ей в глазах учительницы не прибавило. Музыкальный Наташин слух впитывал в Лондоне диалект кокни, что вызывало у преподавательницы глухое раздражение. Из-за насаждаемого в 130-ой школе какого-то гарлемского прононса, пятерки Наташа не получала, но зато английские девчонки, с которыми она болтала по вечерам, считали ее не то немкой, не то француженкой. Слетали однажды и в Ирландию. Там Нуми показал крохотный городок, где Наташа заметила — или скорее вообразила — отдаленное сходство его жителей с профилем своего друга. В католической часовне городишки чудно гудел великолепный орган.

Но нельзя сказать, что Наташа все время болтала, словно наверстывая упущенное. Нуми тоже радовался ее вниманию, рассказывая о чудесах подлунного мира или о своем родном доме, где помимо драконов жили гуманоиды типа сказочных ельфов, гномом и тролей.

«А почему их нет на Земле? Леших, водяных, бродниц, берегинь…»

«Эмигрировали. Или вымерли.»

«Как так вымерли?!»

«… А ты знаешь сколько китов бороздило море-океан лет всего сто назад? Столько же было и русалок с рыбьими хвостами. И дело это одних только рук гарпунщиков, среди волн, где пешком не разгуляться. А на суше…»

Ответ пугал Наташу, ибо длинной вереницей за ним ползли новые вопросы, часть ответов на которые девочка не желала знать… но догадывалась.

Однако обычно она почти не задавала вопросов. Принеся ее после очередного путешествия, Нуми тактично отворачивался, пока Наташа, облачившись в ночную рубашку, не забиралась под одеало. Потом он садился у изголовья и говорил о следующем круизе. Наташа засыпала в четвертом, а то и пятом часу ночи, держа его за чешуйчатую ладонь. Затем Нуми осторожно поправлял ей одеало и раскиданые по подушке волосы, неощутимый как дрема, и умудрялся уходить, закрыв за собою дверь балкона на шпингалет.

* * *

Наташа окончила песню и обернулась. Улыбки заменили им приветствие.

— Пойдем, покушаем — сегодня я одна здесь хозяйка!

Нуми одобрил ужин. Наташа почти не ела, любуясь новизне ощущения — смотреть на своего парня за столом, как хвалит с набитым ртом ее кухонное изкусство. Девочка предложила посидеть и поболтать немного перед вояжем.

Но слетать никуда не довелось. Пришла внезапно Настя, вся в пятнах гнева. На вечере у нее увели ухажера. И то, кто?! Любка Бакланова, стерва! …и пошло, и поехало. Настя ходила взад-вперед по кухне, а Наташа прятала улыбку. В ее комнате, в собственной ее кровати спал дракономальчик. Наташа уговорила его остаться, в случае если Насте надоест ершиться и вспомнит, что пора бы да и баиньки. И хотя момент этот наступил довольно-таки поздно, Наташа не расстроилась.

И ложась потом в пропитаную каким-то легчайшим ароматом постель, она заснула на седьмом небе.

* * *

— Новый год делает вам, людям сильное впечатление, — заметил 31-ого декабря около пяти часов вечера Нуми, — и я сделаю тебе подарок, какой тебе и не снился!

Для подарка требовалось много свободного времени, и Наташа соврала матери, что идет с соседкой встречать Новый год. Настя уже успела упорхнуть, и поймать девочку на слове было непросто. Но если бы не вдруг почувствовавшая себя худо тетка, не выкроить бы Наташе вольных часов с половины шестого вечера до семи утра следующего дня.

— Как раз хватит, — рассудил драконий мальчик. — А твоя тетя, не слишком ли больна?

— Она всегда болеет по празникам — не любит встречать их в одиночку!

Нуми ухмыльнулся, хотя и не понял полностью смысла тетушкиной хвори. Он теребил висящий на шее камушек невиданного цвета с какими-то гравюрами, которые вроде бы играли танцы телевизионных помех после конца программы. Наташа пока не спрашивала — Нуми всегда все сам объяснял.

— Ну и болван же я был раньше! Только сейчас догадался о Диске!

— Диске?

— Это сюрприз! Просто Земля такая… внушительная, она родина предков и просто забываешь о действительно чудесных вселенных. Ну, в путь!

Они взлетели с балкона как обычно свечой вверх, но не легли на горизонтальный курс, а продолжали прямо на звезды.

— Лучше по дороге не разговаривать! — предупредил дракон. — Хотя я и выпросил у брата Талисман Пути, мне нужно полное сосредоточение, вселенная Диска не совсем смежна с нашими.

Наташа была готова молчать как рыба, если бы он ее попросил, хоть целый год. Она верила ему как себе, даже больше, потому что сама с собой не всегда была в ладах.

Девочка и дракон поднимались все выше и выше. Звезды перестали мерцать и уже словно кололи своими лучами и — о, странно! — каждая словно пела свою мелодию на хрустальной струне, почти неслышно, как бормотанье занятого любимым делом муравья. Эти звуки/незвуки подобно натянутым внематериальным нитям пронзали тело Наташи. Музыка сфер? — предположила восхищенная девочка — Оратория звезд, хораль Галактики?

Они проткнули какой-то эфирный слой неонового сияния, и тональность Вселенной сделалась отчетливее. Земной шар, просто нереально прекрасный отдалялся пугающе стремительно. Дракон и девочка твердо держали направление на прекрасных Волосынь, как вдруг сам Космос мигнул огромным веком, отчего Наташе на долю секунды сделалось неописуемо дурно. Спустя мгновение она огляделась. Нумихразор, почти полностью в драконоподобном воплощении, несся над колоссальной стеной, вьющейся в бесконечность. Она была пестра как титаничная анаконда с кожей из агата, нефрита и других камней. С одной стороны — Наташа терялась, где лево, где право, где верх, а где низ; быть может Стена надвисала над ними как киль огромного корабля — промелькнуло титаничное завихрение света с пояском газово-пылевых туманностей. Звезды просто кричали свои арии в каждую клеточку тела, но могучих опер здесь было видимо-невидимо, словно девочка и дракономальчик пролетали мимо вереницы незримых храмов, из чьих раскрытых врат изторгались потоки хорового пения под органную музыку, восхваляя своих Создателей. Нуми снизил скорость, и вскоре Наташа различила, что по лабиринтным мощеным дорогам и пересекающимся лестницам Стены ползут словно букашки по дереву всадники на конях, повозки и нечто, что при некотором свободном толковании можно было бы отождествить с всадниками, лошадьми и повозками. Через равные промежутки дорог высились или же торчали всторону как ржавогранитные наросты каменные форты с вздувающимися от света ближайших солнц стягами из тончайшей материи невероятных цветов. Стражники в шипастых панцирях ходили взад-вперед, не подчиняясь законам притяжения — как и все путешественники по Стене — по любой плоскости, словно мухи. Впрочем, некоторые действительно походили телами на мух, через вычурные вырезы в шлемах поблескивали фасетные глаза. Были и другие, чьи формы Наташа не посмевала угадывать. В подножии крепостей копошились диковинные рынки и базарища (совсем условно сказано «в подножии», ибо некоторые наползали подобно лишайнику на укрепления твердынь).

«Стена Вечности — произнес багрово-синим мерцанием голос дракономальчика в голове Наташи. — Когда-нибудь осмотрим несколько селений купцов и охранительные турэли изнутри»

Наташа широко разкрытыми глазами ребенка все дивилась и смотрела. Дозорные салютовали дракону, Нуми в ответ покачивал крыльями. Летящие мимо силуэты тоже приветствовали их, и девушка подумала, что самое утомительное на шляху Вечности, это не сорвать голос, здороваясь и желая счастливого пути каждому встречному. И еще она подумала, как несчастна Земля, не ведающая о чудесах множественной Вселенной. Мелькнула летучей мышью мысль о глобальном карантине родного мира… как рассадника черезчур технизированной и опасной расы с высокими показателями агрессивности. Эта мысль не понравилась девочке.

И она продолжила следить за одурманивающими пейзажами. Девочка даже подметила, что на поверхности растут деревья-недеревья, кусты-некусты, но какие-то минеральные кораллы — малахитовые, гранатовые, серебрянные, аквамариновые…

Вдруг опять что-то мигнуло…, и симфония звезд уже была единственной, неопределимо другой, хотя сами они выглядели совсем знакомо. В ледяной пустоши девушка прижалась к дракону, а он послал ей телепатически улыбку.

Далеко впереди замерцала искорка. Она увеличивалась, но вместо диска или серпа, складывалась что-то непонятное, вроде как миниатюрная скульптурная групка… Миниатюрная? Наташа ахнула, прикрыв рот ладошкой, а потом пощупала иконку под простенько нарядным платьем.

Зрелище было немыслимым — хотя, с другой стороны, немыслимые вещи случаются сплошь да рядом.

В черноте пространства загребала ластами космические волны гигантская морская черепаха. Панцирь был изрыт как лик земной Луны. Голова чудовища побрала бы под видом парика Антарктиду. На спине, задами друг к другу, стояла четверка слонов с бивнями в африканский континент. На лобастых головах крепился огромной сковородкой без ручки целый мир с голубым пузырем атмосферы (вернее, атмополусферы), в которой плавали хлопьями мыльной пены облака. С краев круглого щита стекали на хоботы слонов тысячи водопадов. На орбите вокруг всего этого ансамбля титанических живых изваяний вращались малюсенькое солнце и крохотная луна. По водопадам извивались — Наташа моргнула — радуги о восьми цветах. Все это походило на что-то игрушечное. Погремушка Бога.

«Великий А'Туин несет Диск! — сказал мысленно Нуми Наташе. — Восемнадцать тысяч километров[1] от носа до кончика хвоста. Поделка Создателя в свободное от творчества серьезных Миров время. Но получилось все же достаточно серьезно!»

— Боже мой — только и промолвила девочка.

Глазищи-моря Великого А'Туин — Звездной Черепахи бессмысленно глядели в непонятную космическую даль. Около него нежно клубилась тонкая туманность.

Никогда не поздно удивляться, не так ли?

«Ты — первый земной человек, увидевший своими глазами эту вселенную. Правда, есть один англичанин, — (в мыслеголосе Нуми прозвучала неприязнь), — но ему Мир Диска только снится, хотя и с большими подробностями»

Чудный мирок расстилался под ними, окаймленный океаном. Заливы, архипелаги островов и континенты лоскутами пестрели на нем. В центре высились заснеженные горы с шпилеподобным пиком посередине. Его вершина показалась девочке, высеченной в причудливое подобие сказочного дворца.

Внезапно полыхнули огоньки, на момент ореолом окружившие Наташу и дракона. Искорки ползли по чешуе Нуми, по Наташиным пальцам, волосам и ресницам как бледнеющие святлячки. Только вот цвета они были такого, что девочка не смогла подобрать нужного слова. А и не было такого ни на одном из множества земных языков. Вскоре пылинки света потухли.

«Вот мы и вошли в магическое поля притяжение Диска. И, эээ, Наташа? Рядом скачет… гм, прохожий. Надо поздороваться»

Мыслеголос Нуми в конце фразы прозвучал… гм, странновато. До сих пор девушке не приходилось улавливать что-то похожее на страх в его словах. Да и чего бы бояться дракону, даже к гибели в поединке относящемуся философски. Да вот сейчас-то вроде бы и зазвучало робко-примиренное уважение, что ли…

Наташа обернулась… и вцепилась мертвой хваткой в шею своего драконьего друга.

Рядом на Белом Коне Скакала Смерть.

С черепом вместо лица и костяными пальцами, сжимающими косу с кошмарным лезвием. На ремне, инкрустированному жуткими орнаментами, подпоясывающему бурую хламиду с капюшоном в стиле средневекового монаха, висела зловеще-красивая в безжалостной простоте выковки сабля. Копыта Белого Коня впивались в настилку пространства-времени пушечным грохотом далекого сражения.

— ПРИВЕТ ДРАКОНЕНОК… ХОТЯ, ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ, УЖЕ МОЛОДОЙ ДРАКОН. ВИЖУ, УСПЕЛ ПОХИТИТЬ СЕБЕ ЦАРЕВНУ. УВАЖАЮ ТРАДИЦИИ.

Голос был неописуем. Словно тяжко падали целые горы в бездонные могилы.

— Здравствуй, Смерть! — с достоинством ответил Нуми. Наташины глаза сделались еще больше. Разговаривать со Смертью на «ты»?! — Ошибаешься, я еще никого не похищал. Она… она мой друг, я решил показать ей Мир Диска. Прости за дерзость, но Ты чем-то озабочен?

Смерть кивнул.

— Я РАССТРОЕН.

Наташа опять раскрыла рот. Расстроен?

— Из-за чего, позволь спросить?

— МНЕ НЕКУДА ДЕТЬ ЕГО. — В ладони Смерть держал спящего котенка. — ПЕСОК, ЗАМЕТЬ, НЕ ИЗТЕК НА НИ ОДНОМ ИЗ ДЕВЯТИ ЧАСОВ ЕГО ЖИЗНИ. ТЕМ НЕ МЕНЕЕ БЕДНОЕ СОЗДАНИЕ БЫЛО УТОПЛЕНО. В ЭТОМ ДЕЛЕ ЗАМЕШАН ОДИН ИЗ БОГОВ ДИСКА… И ДЕРЖУ ПАРИ — ОН ПОЖАЛЕЕТ О ТОМ, ЧТО МЕШАЕТ МНЕ РАБОТАТЬ.

И Смерть совсем явно посмотрел на венчающий центральный пик гор замок.

Тут, притихшая было Наташа, не удержалась:

— Простите пожайлуста…

Смерть повернулся к ней. В черных глазницах его пылали далекие взрывающиеся галактики. Должно быть, это Нуми каким-то образом разрушал химические вещества страха в ее теле, потому что Наташа, сильно робея, конечно, все же спросила:

— Вы «ОН»?

Смерть выглядел ошарашенным.

— РАЗУМЕЕТСЯ, БАРЫШНЯ. ДАМЫ НЕ ВЕРТЯТ КОСОЙ, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ НЕ СТАЛЬНОЙ! — ответил он с оттенком укоризны.

— Да, конечно, извините… Просто… Вас описывают вроде бы правильно… Вы действительно так выглядите? Ой, простите за навязчивость…

— ИЗВОЛЬТЕ, ИЗВОЛЬТЕ. ВСЕГДА ПРИЯТНО ПОГОВОРИТЬ С ЛЮБОЗНАТЕЛЬНОЙ МОЛОДЕЖЬЮ. РАБОТАЯ С ЛЮДЬМИ, УДОБНО ИМЕТЬ АНТРОПОМОРФИЧЕСКУЮ ПЕРСОНИФИКАЦИЮ. И НЕ ЗА ЧТО ИЗВИНЯТЬСЯ, СРАЗУ ВИДНО — НЕЗДЕШНЯЯ. ОТКУДА ВЫ РОДОМ, БАРЫШНЯ?

Наташа уже жалела о глупой своей храбрости.

— Солнечная система, планета Земля, СССР.

— О! ЗНАЮ, ЗНАЮ. ПРАВО, НЕ ХОТЕЛ БЫ Я ОКАЗАТЬСЯ НА МЕСТЕ ТАМОШНЕГО КОЛЛЕГИ.

Наташино любопытство чуть опять не вырвалось из-под контроля, но девочка вовремя прикусила язык.

Жуткий призрак Косца душ однако просто прочел ее невысказанные мысли. И явно он находился в хорошем настроении — это как-то струилось, излучалось из его застывшего мертвенного выражения. Наташа потом с дрожью спросила себя — каким же образом должен выглядеть Смерть в дурном расположении духа, раз даже его абсолютно неожиданное и невяжущаяся с подсознательным образом благосклонность способна внести смятение и могильный лед в сердце.

— ВИДИТЕ ЛИ, Я ВЫСОКО ЦЕНЮ СВОЕ СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ. А МОЙ СОРЕМЕСЛЕННИК НА ЗЕМЛЕ БУКВАЛЬНО УБИВАЕТСЯ СЛУЖЕБНЫМИ АНГАЖИМЕНТАМИ. НА ВАШЕЙ ПЛАНЕТЕ ЖИВЕТ ДОВОЛЬНО ВСПЫЛЬЧИВЫЙ НАРОД, НЕ ТАК ЛИ?

Это была еще одна неприятная мысль и Наташа поспешила сменить тему:

— Я однажды читала… Вас, нет скорее Вашего… коллегу описывают высоким бледным мужчиной в темных очках.

— ВОТ КАК? — вежливо сымитировал удивление Смерть. — ЗНАКОМ С НИМ ЦЕЛУЮ ВЕЧНОСТЬ, А НЕ ЗАМЕЧАЛ СКЛОННОСТИ К МАСКАРАДУ. МОЖЕТ И ВПРАВДУ, ЧТО ЧУЖАЯ ДУША — ПОТЕМКИ.

Пауза в разговоре показалась девочке невыносимой.

— А что будет с котенком?

— ЭТО-ТО МЕНЯ И БЕСПОКОИТ, -ответил Смерть, уставясь на равномерно дышавший комочек. — НЕПОСРЕДСТВЕННОГО СОВЕРШИТЕЛЯ Я СЦАПАЮ, УВЫ, ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ ТРИНАДЦАТЬ ЛЕТ, СЕМЬ НЕДЕЛЬ, ДВОЕ СУТОК И ВОСЕМЬ ЧАСОВ, ТОЧНЫЕ МИНУТЫ НЕ ВАЖНЫ. ЗА ЭТОТ СРОК СЕЙ СУБЪЕКТ ПЕРЕТОПИТ ЦЕЛУЮ КОШАЧЬЮ ИМПЕРИЮ, НО, К СОЖАЛЕНИЮ ЧАС ЕГО ЕЩЕ НЕ ПРОБИЛ. ОДНАКО С ТЕМ САМЫМ БОГОМ, ВПУТАВШИМСЯ В МОИ ОБЯЗАННОСТИ… — оскалом Смерть словно не переставал усмехаться, но сейчас зубов будто прибавилось. — ЖИТЕЛЯМ КОР СЕЛЕСТИ НЕ МЕШАЛО БЫ MEMENTO MORI, КАК В ВЫСШЕЙ СТЕПЕНИ РАЗУМНО БЫЛО СКАЗАНО В ВАШЕМ МИРЕ.

— А Вы отдайте его мне? — неожиданно для себя попросила Наташа высоченную костлявую фигуру. Смерть призадумался на секунду.

— ОЧЕНЬ ОБЯЖЕТЕ, БАРЫШНЯ. ХОТЬ И ЛЮБЛЮ ЖИВОТНЫХ, ДА И НЕ ТАК ЗАНЯТ, НО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, СОГЛАСИТЕСЬ, ЧЕРТОГ СМЕРТИ НЕ СЛИШКОМ ПОДХОДЯЩЕЕ МЕСТО ДЛЯ СТОЛЬ ЮНОГО И ЖИВОГО ЗВЕРЕНКА.

Он легонько почесал котенка за ушком и щедрым жестом протянул Наташе мурлычущее тельце. Девушка осторожно приготовилась взять пушистый комочек, замирая от ужаса коснуться хотя бы и мизинцем мертвящих костяшек. Смерть, однако, явно не лишенный чуткости, вытряхнул зверушку из рукава прямо в ладони девочки. Котенок открыл изумрудные глазки и тонко мяукнул. Повернулся к Смерти и опять мяукнул. Тот сидел, выпрямившись в седле и смотрел на Наташу, молчаливого дракона и снова заснувшего котенка.

— ТАК, — изрек он. - НУ, СЧАСТЛИВОГО ПРЕБЫВАНИЯ НА ДИСКЕ. А, КСТАТИ, НЕ СТОИТ ЗАХОДИТЬ В КЛАЧ. ТАМ СЕЙЧАС ЧУМА РАБОТАЕТ. ВСЕГО ХОРОШЕГО, МАДМУАЗЕЛЬ, МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК, AU REVOIR.

И исчез. Только что он был рядом и скакал с убийственой грацией на своем великанском коне, а в следующую секунду уже пропал. Наташа перевела дух, только сейчас поняв, как закоченела изнутри.

— Знаешь, — сказал задумчиво Нуми, — Не часто приходится видеть человека, который ведет светские беседы со Смертью… пусть даже Смертью из чужой вселенной. Ты отважнее настоящего дракона, моя царевна.

И не дожидаясь ответа — коего у Наташи не было — юноша-змей нырнул в атмосферу Мира Диска.

[1] Это если верить мистеру Терри Пратчету, хотя писал он в милях и непонятно, какие мили имел ввиду в своих путевых заметках: милю международную (1852.00 м), британскую морскую (1853.18 м) или американскую милю в 1609.34 метров. А может — миля Древнего Рима (1478 м) или же русская, в которой семь верст и длинна она ровно 7467.60 метров?

Разведем руками, Читатель! ↑

5

Пару дней спустя, Наташа, все еще завороженная Диском, но вынужденная довольствоваться гейзерами Йелоустонского национального парка, неслась на спине Нуми обратно домой. Она потихоньку стала засыпать, как вдруг гром разодрал все вокруг, полыхнуло быстрым пламенем и оба завертелись, закувыркались в ночи. Наташа не оглохла и не ослепла только благодаря драконьему крылу Нуми, которое мальчик распростер как щит над безценной своей подругой. Девочка жутко перепугалась, но удержалась не закричать. Руки дракона немедля нашли ее и подхватили.

— Что это было? — спросила она, когда Нуми выровнял полет.

— Кажется, истребитель… — ответил Нуми. Когда он летал, ноги его сливались в питоний хвост, крылья раздувались, а чешуйчатый торс становился менее человеческим. Голова начинала совсем походить на древнекитайский шлем, имитирующий морду дракона. Наташа привыкла к метаморфозам, когда ее друг становился более напоминающим своего отца. Он, красив и в этом своем обличье, думала с нежностью Наташа. Но слова из звероподобного рта — лучше бы сказать «пасти» — становились несколько неразборчивыми.

— Что, что?

— Самолет. Еле отскочили. Быстро летит! — Нуми прислушался и с беспокойством добавил: — Пилот говорит по рации… Возвращается…

Наташа оглянулась. Внизу как всклоченное ватное одеало клубились облака. Над ними сияли яркие звезды, и полная луна заливала необъятный пейзаж сине-молочным светом. Однажды Наташа, смутно встревоженная неважными своими познаниями по физике, спросила Нумихразора как они умудряются летать так высоко, а ей не холодно, не задыхается и встречный ветер лишь теребит ее локоны не сильнее, чем при быстрой езде на велосипеде.

«Кислород и тепло ты получаешь от меня по телепатично-телепортационному каналу»

Наташа не слишком поняла.

«Мы с тобой становимся одним существом, — объяснил Нуми без тени превосходства, снисходительности или, еще чего, презрения. Девочка еще больше привязывалась к нему из-за этого, рядом с дракономальчиком ей ни разу пока не пришлось испытать себя дурочкой, троешницей и трусихой. Он продолжал: — Поэтому ты также не испытываешь чувство голода, жажды…»

«Да, — согласилась Наташа. — И тот родник в Гималаях я попробовала только потому, что хотела узнать вкуснее ли нашей водопроводной…»

«Вот именно, — кивнул тогда головой на удлиненной шее Нуми (в момент этот они летели над Северным ледовитым океаном), — а вот про полет… Я сам не очень-то понимаю. Драконы летают не как птицы за счет крыльев, а больше силой воли. Вот мой старший брат, так он вообще крылья складывает, но за ним и ракета не угонится. Крылья, это так, традиция…»

«Он похож на тебя, твой старший брат?» — осторожно поинтересовалась девочка. Наличие столь близких родственников всегда сильно Наташу волновало.

«Не-а. Он больше в папаню… Но ты знаешь, у нас вкусы наверное одинаковые. Подруга его, тоже синеглазая и с платиново-золотыми чешуйками. Но вот характер у нее тяжелый. Брат за ней очень долго ухаживал, а она… по-моему просто вредничала. Ты не такая, у тебя серце доброе… Хотя на внешность вы похожи, гм, если можно так выразиться…»

(Следует отметить, что чем более драконовидным выглядел Нуми, тем более свободно и по-взрослому он разговаривал, не краснея постоянно как красна девица при выражении своих чувств, и от этого у Наташи напрашивались выводы о некоем лицемерии в человеческой природе, о том, стыдятся ли люди в действительно подходящих случаях.)

«Значит поэтому можно и Космос без скафандра с тобой летать… — задумчиво сказала в этом разговоре Наташа и вдруг следующая мысль потрясла ее: — Но ведь ты кормишь и дышишь вместо меня! Я тебе как обуза! Как… как паразит какой-то. Нуми, хороший, какая я же свинья, тебе же должно быть жутко утомительно таскать меня по белу свету! Ой, извини!»

Нуми скосил глаз к пылающим щекам Наташи и у нее дух захватило от заряда чувств в беглом его взгляде.

«Нет большего счастья чем отдать всего себя другу. Так говорил отец. Так говорит брат. А теперь и я сам знаю, что это такое, и тоже говорю так.»

Но в тот момент, когда Наташа искала глазами чуть не протаранившую их стальнокрылую машину, она не думала о фантастических способностях драконьего организма — все равно учительница по зоологии бы ей не поверила. В голове девочки кружилась тревожная мысль о рыцаре, пронзившем сердце старого Нуминого отца. А этот самолет…

Истребитель сверкнул титановой каплей в лунном свете, выполняя мертвую петлю.

— Нуми, бежим отсюда! — крикнула Наташа, мало заботясь о форме своего призыва. — Летчик нападет на нас!

— С какой стати? — удивился дракон. Девочка часто замечала за ним подобную наивность.

— А вот решит, что мы американский шпион и бабахнет по нам из пушек! Быстро к земле, пока не поздно!

— Наташа, какой дурак спутает дракона с каким-то шпионским… — начал было возражать Нуми.

Перехватчик обстрелял их ракетами «воздух-воздух».

И хотя это сказка, дорогой Читатель, следует придерживаться истины. Советские авиаторы готовы были обстрелять всех — и драконов, и НЛО, и пассажирские воздушные лайнеры. Короче все, что летает без позволения над закрытыми районами Отчизны. По ее приказу. Правда, голосом не Родины-матери, а оперативного дежурного соответствующего военного округа: «Сбить. Потом разберемся». Ничья родина сама по себе не жаждет крови — ни черно-гранатовой змеев, катающих на себе юных своих возлюбленных; ни неизвестного цвета любознательных иннопланетян; ни тем более обычной красной южнокорейских пилотов какого-нибудь Боинга–747 — словом, никакой. Но, однако, представим себе военного летчика, втиснутого в кресло-катапульт и облаченного в противоперегрузочный костюм. Перед глазами вертятся светящиеся шкалы приборов, в наушники бубнит начальство, которое лично рук не марает. Вот есть приказ. Есть нервное колебание. Радио повторяет: «Уничтожить». И, подумав о семье, о судьбе ее в случае невыполнения задачи, сжав до судорог зубы под кислородной маской гермошлема, советские летчики нажимали на гашетки. Некоторые из них потом молились Богородице, горько сожалея о грехе своем… но когда опять следовал приказ, самолеты послушно бомбили, расстреливали, перехватывали…

Пойми этих людей, Читатель! Каждый их выстрел был на поражение в собственное сердце и душу!…

Только нечеловечески молниеносные реакции дракона, способного порой увернуться и от солнечного луча, позволили Нуми — и Наташе — избегнуть моментальной смерти. Ракетные снаряды полыхнули далеко позади, изтребитель с ревом нырнул вниз, потревожив облачные башни. Вслед ему понесся разъяренный вопль и облака просто шарахнулись в стороны.

— Бесчестный, коварный, подлый! — орал Нумихразор, излучая мощные ударные волны направленного действия, дабы не навредить девушке, тоже кричавшей ему в слуховое отверстие черепа. — Что, Наташа? Ты видела? Он напал без предупреждения, без вызова! Если бы так поступали мы, тогда не драконы, а люди бы исчезли с лица этого мира! Что ты сказала?

— Вниз! Вниз! Он опять атакует!..

На этот раз летчик, не на шутку разозлившийся, утопил кнопки електроспусков и влупил залп почти в упор (по масштабам современного воздушного боя), но и ракеты, и снаряды, чиркнув в ночи огненным следом, пропали в облака, а потом взрывы осветили тучи изнутри, подобно оранжевым молниям. Поражения цели опять не состоялось. Капитан ВВС еще покружил немного и, сетуя на ведомого, которому приспичило вернуться на базу за двадцать минут до обнаружения нарушителя воздушного пространства, полетел на свой аэродром, куда сел старшим лейтенантом. Весь обратный путь на него, не стесняясь в выражениях и нарушая правило не дергать нервы летчику в воздухе, проорали пятеро толстопогонистых начальников. Их радары были пусты еще за десять секунд до второго захода. Разжалованный капитан так всю жизнь и не узнал, что хрупкая советская школьница спасла ему жизнь, укротив удилами привязанности торнадоподобный гнев дракона. Сразу после повторного залпа, укрывшийся в облака Нуми был готов плюнуть в МиГ–23 звездным огнем. Отчаяной, медвежьей лаской, Наташа повернула уже далеко нечеловеческую морду к себе. И тогда дракон выдохнул пламя не из пасти, а из боковых жаброподобных щелей. Узкие струи синего огня остались незамеченными летчиком — иначе в запале он бы мог нарваться на действительно серьезные неприятности.

…Они сели в тайгу, на темную опушку. Цветные пятна, то ли зеленые, то ли малиновые, еще танцевали в глазах девочки. Нуми сконфужено молчал. Наташа попыталась его успокоить:

— Нельзя было сбивать самолет, Нуми. А если бы он упал на город?

Нуми прекрасно знал, что до ближайшего поселка километров триста, но не хотел спорить.

— Нехорошо убивать. Ни людей, ни китов, ни русалок… И потом, ведь самолет-то… — слова «наш, советский» както застряли у нее в горле. Какой же он наш, когда палит с ходу по своим?! Это обстоятельство запутало Наташу. Она неуверенно помолчала, но все-таки закончила начатое: — Ну, его следят… эти… радиолокаторы. Если ты его собьешь, то на нас начнется облава. Пятьсот, тысяча самолетов! Ты что, полезешь на них в драку?

— Разумеется, — пробурчал Нуми. — Я дракон! Это дело чести.

Наташа уставилась на него, плохо однако его видя. Драконий пламень был слишком ярок для нее. А потом вдруг закричала, пугая спящих поблизости белок и удивив дремавшего рядом усурийского тигра:

— Я не хочу слышать о глупом твоем понимании чести! Я не хочу, чтобы ты сражался с СССР, Китаем, Америкой и черт знает еще с кем! Я хочу, чтобы ты жил! Мне не нужна твоя шкура у камина! Мне нужно, чтобы ты гладил меня по волосам когда я плачу, убаюкивал меня рассказами о твоих многотонных племянниках! Мне нужны твои влюбленные глаза, твои смешные уши! Я хочу играть тебе Лунную сонату и Аве Мария, а ты бы сидел послушный как кобра перед индусом! Я не хочу тебя терять, дурачок мой наивный, сильный как ураган и мудрый как Соломон! Понимаешь?! — и она заревела, кинувшись ему на шею, лепеча сквозь слезы нечто невнятное даже для изощренного драконьего слуха.

Нуми оторопело сидел на стволе рухнувшего таежного кедра-великана, несмело обнимая тонкую талию плачушей как белуга девушки — эта метафора, впрочем, сильно сбивала юного дракона с толку, как и многое другое в русском языке — пока она словно стремилась задушить его слабыми ручонками. В один момент он поморщился. Это из-под ствола дерева показалась бакенбардистая круглая голова большущего тигра. Нетерпеливым движением пальцев Нуми дал знак зверю проявить деликатность и смыться незаметно. Тигр пожал могучими плечами и поплелся вглубь чащи, недоумевая, чего только высший из высших собрат его нашел в этой плаксе… да еще и тощей до крайности. Прежде чем скрыться как было велено, тигр повернул голову и послал телепатически несколько мыслеобразов к сознанию Нуми. Переведенные на человеческий язык, это был совет дать нимфоподобному созданию нареветься всласть.

Мои кошки, думаешь, не такие же самые? — подумал на прощанье тигр. — Одно слово: бабы, брат…

И полосатый хищник убрался восвояси, тяжко рассуждая о вечной проблеме взаимоотношения полов.

Нуми послушался. Рука его гладила мягкие Наташины волосы, щека прижималась к мокрым ручьям ее щечки, и было ему как-то радостно-печально. Не хотелось, чтобы ночь когда-нибудь завершилась.

Между тем слезное Наташино извержение затихало, оставались редеющие всхлипы и нежные бормотанья драконьего мальчика в бархатное девочкино ушко. Наконец она рассмеялась, зябко дернув плечами. Нуми моментально оградил свою подругу утешающими, теплыми крыльями.

— Так значит, змеи воруют девушек?

— Не совсем, царевна моя… — машинально, думая о чем-то другом, ответил дракон. — Мы ни одну девушку не уносим без ее на то согласия. За… за исключением очень редких случаев, обычно трагических.

— Почему трагических? — спросила она в нос. Нуми рассеяно отвязал платок с когтя на левом крыле и дал Наташе высморкаться.

— Невольницы рано или поздно сбегают. Причем без участия богатырей и всяких там прочих хвастунов, которые потом как навыдумывают всяких себе подвигов… А покинутый змей…

Наташа отстранилась, все еще обнимая шею дракономальчика. С небес сквозь прорехи в облачном саванне струился как звездная пыль лунный свет, одевая заснеженную тайгу в призрачные кафтаны — может быть сама Числобогь следила за их полянкой. Где-то что-то затрещало, забухало, завыло протяжно. Короткий рык посоветовал на полчасика всем угомониться и не мешать влюбленным. Наташа не обратила внимания, жадно вглядываясь в чешуйчатое лицо своего друга.

— Что покинутый дракон?

Янтарные глаза встретили обычно синие, но сейчас от расширеных зрачков черные глаза девушки.

— Мы не знаем, что такое разлука, — промолвил он. — Мы знаем только смерть.

Наташа не отрываясь, настойчиво искала что-то в вертикальных щелях зениц Нуми.

— Это из-за биохимии нашего тела, — сказал дракон. — Мы не переносим разлуку с любимыми и… — но завершить всю свою мысль не решился.

Да, наверное, не сейчас, подумала немного погодя Наташа, надо поразмышлять, ведь такое не говорят с бухты-барахты. И мне надо убедиться, действительно ли готова… на всю жизнь, которая будет продолжаться так долго, что, наверное, надо повесить на кухню отрывной календарь веков.

— Но ведь я же не царевна… — вздохнула она.

— Царевнами не обязательно рождаются, ими становятся! — возразил он.

Логику эту юный дракон унаследовал от отца, который в 1023 году похитил простую ирландскую пастушку прямо из-под носа холеного трактирщика, решившего жениться только за тем, чтобы не тратить средств на прислугу, а потом громко обявил перед сородичами, что избранница его — стодесятипроцентная принцесса. Драконы не умели лгать — трехголовый змей, ставшим отцом Нумихразора искренне считал Мэри из безымянного ущельного села принцессой. Драконьи глаза видят глубоко в душу, хотя и не всегда замечают того, чего не хотят заметить.

Но никогда не видят лишнего.

— Нуми, я не добрая, — сказала безжалостно Наташа. — Я ору и обзываю мать, потому что мне кажется, что она меня недостаточно любит. А сама-то я, разве ж я к ней добра? За что ей меня любить… Отчим? Когда трезв, я для него пустое место. Когда же пьян… я запираюсь на ключ в комнате, а если мама на второй смене или ночует у сестры, то бегу к Насте с пятого этажа. Она меня часто бранит… и Настя тоже, но я не могу во всем сознаваться и не люблю, чтобы меня учили жить. Как умею, так и буду, но сама. Хочу играть на своем фортепиано, читать книги, шить себе платья. Зачем мне математика с физикой и химией? Я их не понимаю. Чтобы сделать вкусный борщ мне не надо писать реакции и приравнивать стехеодурнические коэффициенты. Я глупа и упряма как ишак. Я слаба. Всегда под чьей-то тенью. И соглашаюсь, а потом делаю наоборот. Я умру от серости. Моя жизнь будет серой, скучной и жалкой. Кричу: не надо мне жалости, а так хочется, чтобы пожалели. Я хочу жить красиво. Ничего у меня нет. Только ты. Ты украдешь меня? Унесешь за тридевять земель? Я тебе не надоем?

Дракон судорожно кивал, но на последнее енергично замотал головой. Наташа горько и по-взрослому усмехнулась. Ничего веселого не было в ее кривой улыбке, но зоркие драконьи глаза усмотрели в глубине надежду как уголек под золой.

— Где это тридесятое государство? Нет, не сейчас. И даже не на будущей неделе. Ты должен отдохнуть. Мне не нужны подвиги, мне достаточно твоей чуткости и доброй силы. Для меня не нужно сносить дыханьем крепости, лучше подари мне цветы. И укради меня, пока не стала я черства душой как все вокруг кто старше хотя бы на пять-десять лет. Только… давай хоть школу закончу, а? Зачем позорить тебя перед родней.

6

В первых числах марта подули теплые ветры. Снег и лед заужились с большими лужами. Все чаще солнце заставляло горожан снимать шапки и расстегивать пальто. Река Нерка вздувала зимнюю броню, и рыбаки впали в мертвый сезон. Они убирали пеши, буравчики и прочую луночную снасть в чулан и ходили по магазинам, выискивая по блату спиннинги и корейские бамбуковые удилища. Грязь проступала из-под рвущегося холодного покрывала. Все властнее пахло весной, девчата искали в парках и голых рощах у реки подснежники, раскидываемые солнечным Ярилой в белой мантии. Некоторые хлопцы принимались мучительно складывать стихи, бледнеть и краснеть, уставаясь в короткие фартуки одноклассниц.

Первую весну за последние шесть-семь лет Наташа не болела. Учителя даже смутно удивлялись, когда, проверяя отсутствующих, видели, как Наташа поднимает руку, услышав свою фамилию. И словно не веря, вызывали ее к доске. Сложив чинно руки за спиной, девочка начинала монотонно рассказывать урок, словно перед глазами у нее был раскрытый учебник. Учителя подозрительно косились на первые парты и потом автоматически, в силу многолетней привычки, ставили Наташе тройки, реже четверки. Только на уроках литературы, где царили скандально демократические порядки, девочка получала чуть ли не за каждое слово отметку «отлично», причем за свои собственные мысли. Но повелось так еще с первой четверти шестого класса. Пятидесятилетняя учительница, супруга начальника штаба местного гарнизона, придерживалась школьной программы так же, как Александр Дюма истерических событий — то бишь приблизительно. Подавляющему большинству детей это нравилось. Директор предпочитал помалкивать, завуч позволял себе бурчать только за спиной без пяти минут генеральши и срывал зло на более беззащитных преподавателях. Особенно доставалось пополнению личного состава школы номер сто тридцать из числа практикантов пединститута и закончивших его в прошлом году. Они были поголовно напиханы в младшие классы, вместо более им интересных восьмых, девятых и десятых. Старшеклассники тоже тайно недовольствовали. Молодые педагоги воспринимались за почти своих, исключая нескольких, должно быть родившихся сорокалетними. Но руководство школы не считало нормальным, когда привлекательная двадцати трех от роду учительница говорит верзиле-балбесу-хулигану из девятого «В»: Ну, реши ты эту задачу ради меня, Сережа. И тот, с екнувшим сердцем покорно садится за учебники. Или, когда всеизвестная озорница и бунтарка Маринка из десятого «А», вдруг приходит в класс без грима, браслетов, застегнутая по горло и жадно ловит каждое слово молодого учителя биологии, смахивающего то ли на Игоря Костолевского, то ли на Алена Делона, и все время прилежно тянет руку отвечать у доски. Что за безобразия, причем в советской школе!

Что же касается подсознательного убеждения Наташиных преподавателей, что кто-то изобретательно ей подсказывает, то в этом была какая-то изумительная доля правды — пока девочка спала после очередного путешествия, Нуми тихо читал ей отмеченные карандашом уроки. И хотя методика сия довольно спорна, если у вас есть под рукой влюбленный в вас дракон — успех гарантирован.

Весна так явно не подействовала на Наташу. Вероятно, по причине того, что сезоны менялись для нее калейдоскопом, особенно чудные восемь времен года Диска, а вдобавок к этому и один немаловажный факт — е( весна началась еще в октябре и с тех пор не прекращала своего бурного цветения. Но приближающееся восьмое марта навело ее на ностальгичные мысли по школьным вечерам танцев под песни Андрея Макаревича, — порицаемого на пионерских и комсомольских собраниях — Веселых ребят, Жо Дассена и АББА.

— Как жаль, что нельзя вместе пойти к нам на дискотеку… — вздыхая сказала Наташа как-то вечером, когда девочка и дракон остались одни в квартире. Девушка настояла поиграть своему другу, хотя и существовал риск, что опять нагрянет в гости скучающая Настя.

— Глупо, правда, — пряча грусть посмеялась девочка, — после всех балов на Земле, да в палатах Диска канючить за спортзал с магнетофоном.

— Ну почему же нельзя? — улыбнулся вдруг широко Нуми, и перед удивленными глазами Наташи он начал преображаться. Втянулись в спину крылья, чешуйки сделались телесного цвета и обмельчали. Девочка захлопала в ладоши как маленькая, когда появились совсем по-школьному стриженые волосы, темнокаштановые с красноватым отливом, а глаза сделались цвета крепкозаваренного чая.

— Сойдет? — спросил Нуми.

Наташа попыталась настроиться критически.

— Ты даже как будто одет в вельветовый костюм… сшитый из автомобильных покрышек. По крайней мере так будет выглядеть при цветомузыке. Знаешь, ты всегда такой… — и постеснявшись слова «красивый», она обратила внимание на другое — похожий на себя, даже когда совсем уж змеем летаешь!.. Но вот как ты пройдешь в 130-ую? На входе дежурят завуч и физрук. Я бы взяла на тебя приглашение у директора, но нужно назвать твою фамилию и номер твоей школы, а то после шухера на бале-маскараде в прошлом учебном году приглашения проверяют как паспорта на границе.

— Не беспокойся и жди меня прямо в спортзале, — ответил Нуми. — Давай сейчас подберем тебе наряд. Что скажешь насчет Платья Портного Ее Величества Имперского порта Карбункула?

— Ой, да что ты! — испугалась Наташа.

— Но ведь оно тебе идет!

— На школьный вечер вся в бриллиантах и серебряной короне? Прекрасная идея!

— Сколько дней до дискотеки?

— Послезавтра вечером с шести до полдесятого. Семиклашкам до без пятнадцати девять. Но обычно еще минут десять можно танцевать. Однако нам с тобой нужно улетучиться до того, как включат все осветление — значит двадцать один двадцать. Ну и неплохо бы, когда малых погонят, спрятаться и тебе…

— Так и сделаем. Только платье, думаю, и без бриллиантов да жемчуга тебе подойдет.

— Рукава неплохо бы чуточку перекроить — задумчиво сказала Наташа, примеряясь — и подол не обязательно должен волочиться. Пол у нас в зале — даже не паркет дворца Тирана Этреба, зачем пачкаться? Ну, смотри, Змей Горыныч, какая я мастерица! Да куда же эти иголки подевались…

* * *

Дискотека удалась на славу. Поднаторевшие в парных танцах девушка и дракон сделались центром внимания в цветных лучах самодельных прожекторов и сумасшедших вспышках стробоскопа. Кавалер, платье и бесспорный талант танцовщицы со стороны неброской до сих пор восьмиклассницы оказались гвоздем вечера к неудовольствию Насти, нескольких Люб и частично упомянутой уже Маринки. А от рок-енд-роллов Наташи и Нуми обомлел весь зал. Подзабытых семиклассников выгнали после девяти, а молодой учитель биологии подошел выразить им свое восхищение, чем встревожил Маринку, если не акулой, то щукой смотревшую на соперниц, поджидая белый танец.

— Ну, Балевская, ну молодец! Только так, парень! — и Костолевский-Делон крепко пожал Нуми руку. — Ты, наверное, из спортивной школы, да? Сразу видно. Ну, танцуйте, танцуйте, не смею отвлекать! — и улыбаясь, отошел, к радости Маринки, поклявшейся про себе следующий раз надеть действительно мини-юбку.

Наташины опасения, что Нуми привлечет к себе внимание блюдущих дисциплину преподавателей, не оправдались. Правда, учитель труда и физрук направились было к ним, решительно нахмурив брови, но сверкнувший янтарем взгляд дракономальчика пресек на корню их намерения. Потоптавшись на распутье, они, не сговариваясь вышли проверить уборные, куда прятялись мальчишки на пару затяжек и едва не поймали с поличным бычком Сергея из девятого «В». Он спасся, вырубив свет и неожиданным броском пробившись сквозь плотную цепь противника, а потом вихрем ворвался в зал и сграбастал одну семиклассницу, умоляюще-угрожающим шепотом растолковывая ей ситуацию. Ошеломленная девочка сжалилась над ним как раз вовремя, когда трудовик и физрук появились среди танцующих. Один держал носовой платок совсем на его месте — под носом, но отнюдь не по причине насморка. Ухо другого учителя пламенело даже в цветопляске дискотеки, охваченной «Бони М». Сергей тонко застонал, и девочка ободряюще закинула ему свою руку за шею. Разъярённые учителя безошибочно подошли к девятикласснику, но придраться ни к чему не сумели — Ленка-семиклассница как настоящая партизанка наврала что танцует с Сергеем давно. От честных карих глаз ее пострадавшие засомневались в скоропалительных своих выводах и отправились искать преступника в другом месте, проворчав напоследок: «Смотри, Кирюхин!». Лена показала им вслед язык.

А Наташа… она была счастлива, словно фамилия ее была Ростова, и это князь Волконский кружил ее под «Машину времени». Под потолком в ее воображении сияли не ртутные лампы, а свечи хрустальных люстр, и нарядная петербургская знать с усатыми гусарами смотрят на них с восторгом и завистью. Все, кроме прекрасного лица ее друга, казалось ей туманом, а звуки электрических гитар лились скрипками Лондонского симфонического оркестра в сопровождении хора голубых солнц Млечного пути.

…Девочка и дракон удрали ровно в девять двадцать вечера, причем через парадный вход школы. Вслед за ними из дискотечного рая были изгнаны протестующий Сергей и прятанная им в стайке одноклассников Лена из седьмого «А». Еще за ними выскользнула заинтригованная Настя. В зале объявили белый танец и со скоростью пикирующего коршуна Маринка повисла на плече учителя биологии.

Под заменившими босоножки чешскими сапогами Наташи хрустела ледяная корка. Нуми двигался с шумом скользящей по катку тени и с нетерпением ждал момента расправить затекшие крылья. Но нужно было по крайней мере отойти подальше от девятиэтажек, ограждавших бастионом двор 130-ой школы. Они держались за руки и наслаждались тем молчанием, которое не вызывает неудобства среди настоящих друзей. И тогда их нагнала Настя.

Нуми и Наташа тихонько рассмеялись и переглянулись.

Настя зашагала рядом.

— Ой, Наташка, не очень-то интересный вечер нынче получился. Вместо ансамбля нашего — магнитофон, тьфу! Но ничего не поделаешь, у ребят аппаратура полетела в прошлый раз, вот концерт-то был! Москва такого не видела.

Наташа спрятала в шарф улыбку. Школьный ВИА не существовал с прошлого года из-за прозвучавшего для его членов последнего звонка. Однажды Настя напросилась поиграть вместе с ними на ионике и после этого случая неустанно зудела на учкоме организовать новый ансамбль, чем раздражала завуча. «Успеваемость повысьте, Диденко» — неизменно отвечал он на требования выдать ключ от подсобки, где давно уже не было инструментов. Последнего Настя не знала, хотя и ходили слухи о сыне завуча, студенте Политехники… впрочем это к нашей сказке существенного отношения не имеет.

Нуми вежливо слушал, незаметно соорудив из крыльев подобие плаща. Настя вдохновлялась выдумками все больше и больше, пока не почуяла опасность понести очевидный вздор. Тогда она бросила цепкий взгляд на странного парнишку и словно невзначай подкинула:

— Ой, Наташка, чеж ты не познакомишь меня с твоим партнёром в танцах?

Наташа оторопела и замешкалась.

Нуми нашелся молниеносно:

— Очень приятно, я — Никита.

Наташа тихонько прыснула в шарфик. Дракон невозмутимо продолжал:

— Учусь в 17-той школе и, к сожалению, мне пора. До свидания, Наташа. Спасибо за прекрасный вечер. Мы увидимся… позже. До свидания, Настя, очень рад был познакомиться.

Старшая подруга Наташи была поражена. Она не заметила, что Нуми оговорился, назвав ее по имени. Факт того, что пацан из района семнадцатой школы отваживался появиться здесь в одиночку, был выше всякого понимания. Настя проводила глазами растворившуюся в темноте фигуру и повернулась к Наташе:

— Ой, Наташка, мальчик этот прямо как из иностранного журнала! Где подцепила, поделись? «У тебя с ним серьезно?» -спросила она с надеждой. За ее спиной промелькнула, затмив звезды, невиданная крылатая тень и исчезла в сторону Наташиного с Настей дома.

— Вполне.

— Ну ты даешь, подруга… Хоть бы не повстречали твоего красавчика наши местные…

— Вряд ли.

Настя с удивлением не заметила и капли беспокойства на замечтаном лице соседки с третьего этажа. Но, все-таки было темно. Сама-то Настя тряслась бы, переживая за хахаля из враждебного квартала. Однако вспомнив другое, она воскликнула:

— Ой, Наташка, а платье тебе кто пошил, неужто сама? Ой, Наташка, сделай и мне! Материю какую достать?

— Ну… Никита подарил. Но пошить такую же наверно смогу.

— Ого — только и сказала Настя. После короткого молчания снова поразилась — И с каких пор танцуешь как балерина, он научил, ага?

Наташа улыбнулась. Ну как ей все поведать, поверит ли, что платье из царства, в обычном пространстве более далекого чем на миллиард миллиардов световых лет, что мальчик может дыханьем растопить айсберг и смотрит на нее преданно и с такой огромной нежностью, что Наташа не боится даже умереть за него. И что бросает он к ногам ее как цветы чудеса многих вселенных… а танцевать выучились оба на дансингах калифорнийских дискотек и в джаз-клубах Марселя.

— Это секрет! — сказала она.

Настя вытаращила глаза. Потом, со сдержанной обидой сказала:

— Ладно, Наташка, секретничай. Но в гости приходите, а? Ой что покажу, Вацек прислал, не поверишь! Такой шикарный журнал мод ты еще не видела, Наташка. Прейдёте? Когда?

— Придём, — великодушно сказала Наташа. — Как-нибудь да соберемся…

7

Следующий день был воскресенье и с утра Наташа делала выкройки из газеты «Правда» под болтовню подруги.

Но в понедельник, пойдя в школу, она вдруг оказалась окружена смущающим вниманием со страны решительно всех, кто был старше четырнадцати. Это заставило Наташу почувствовать себя неосторожно выскочившим из укрытия раком-отшельником. К счастью, Настина опека спасала от назойливости учащихся, но не в силах была остановить озадаченные, с искорками враждебности взгляды педагогов. Только молодая химичка, биолог, да учительница музыки — как жаль, что больше с ней Наташа не встречалась, кроме как в коридоре! — в этот раз не только приветливо кивнули на ее «здравствуйте», но даже и тепло улыбнулись бледной девочке с нервным румянцем на щеках. Преподавательница русского языка и литературы в те дни хворала. Остальные же учителя словно видели Наташу впервые. И им зрелище не слишком нравилось. Они не одобряли того, что троечница и лентяйка щеголяет в прямо-таки сказочном платье и сводит с ума старшие классы упадочными танцульками вместе с каким-то спортивного типа стилягой, может быть даже уже не школьником или еще хуже — питомцем швейного, либо железнодорожного ПТУ.

Непрошенное внимание извергалось на Наташу тропическим ливнем. Когда-то она мечтала, чтобы ее видели, замечали. И вот — извольте! Так или иначе, Наташа чувствовала себя почти физически дурно. Поэтому-то и не сразу заметила, как на последнем уроке кто-то кинул ей на тетрадь сложенную в тугой комок записку. Очнувшись, она развернула ее. Соседка по парте любопытно вытянула шею, на что Наташа не задумываясь, по привычке, убрала мятый листок на колени под изрисованную чернилами деревянную плоскость. Принялась читать и мгновенно вспыхнула как мак. Даже на шее стало горячо. В записке стояло:

Ты богиня танцующей страсти

Ты буря безконечной ласки

Луч света в темные часы ненастья

И серце не может тебя позабыть

Наташа, хочу с тобой дружить. Встретимся перед кинотеатром «Молодая гвардия» в 16 часов показывают фильм с Бель-Мондо. Ты ведь любишь француские фильмы, мне так Диденко сказала.

В.Х.

Наташа медленно разозлилась и наконец смяла бумагу. Но вскоре отошла. Пусть, бывало, закатить матери истерику, трахнуть и разбить посуду, а затем убежать к Насте, но как правило, она не любила кого-либо обижать, может из опаски иметь неприятности, а может и вправду по доброте. Кроме того, когда-то, она тайком засматривалась на Володю Ходькова, но тот не обращал на нее ни малейшего внимания, зато на переменах, бывало, зацепит локтем и, удивленно повернувшись, ляпнет: «Да чего ты, Балевская, под ногами путаешься!». И хотя ее покоробили грамматические ошибки, среди которых шевельнулось позабытое недоумение как можно писать слово Бог (и конечно Богиня) с маленькой буквы, Наташа не могла не оценить по крайней мере складности стишка. Поэтому она вырвала из тетради чистый лист и написала каллиграфическим почерком, избегая легкомысленных завиточков, которыми иногда украшала свои аккуратные буковки:

Вова, очень мило с твоей стороны пригласить меня в кино, но я вынуждена тебе отказать. Не сердись.

На секунду задумалась под объяснения учителем какой-то геометрической теоремы и с заколотившимся сердцем добавила:

Я люблю другого. Это взаимно и по-настоящему.

Она с восторгом уставилась на написанное. Мысли ее понеслись с опережающей свет скоростью к Нуми. Где ты, милый мой летаешь, какие чудеса высматриваешь для меня, дурочки влюбленной? пропело на душе у Наташи. Толчок в ребра вернул ее за парту. Девочка едва успела спрятать записку под тетрадь. Учитель прошел по проходу, отобрал у Пашки на последней парте постороннюю книгу и сухо бросив ему: «Получишь у директора», вернулся к доске. Наташа повернулась назад, изобразив на лице сочувствие. Пашка иногда выпрашивал у нее книги, причем возвращал их чистыми, с неподогнутыми страницами и никогда не говорил: «Что за фигню ты читаешь!», а просил еще что-нибудь в том же духе. За это Наташа принесла ему пару романов из серии «Проклятые короли» Мориса Дрюона.

Пашка растерянно ей улыбнулся и, храбрясь, махнул рукой. Он тоже хватал одни трояки и на этой основе они с Наташей всегда демонстрировали друг другу поддержку. Но только и всего — за стенами школы они просто забывали о взаимном существовании.

Урок возобновился, и Наташа поспешила завершить записку словами:

Не надо отчаиваться — стихи твои очень хорошие.

Наташа Б.

В этот момент она вдруг искусилась подписаться «Болваневская». Один раз в конце сентября, Наташу вызвали к доске и, разумеется, влепили пару. Причем Ходьков повторил вполголоса слова учительницы, сделав коррекцию Наташиной фамилии: Садись, двойка, Болваневская! Наверное, это показалось ему очень остроумным. А Наташа весь вечер проревела на подушке. Потом перестала замечать статного Володю, которого стреляли глазами даже старшеклассницы. И сейчас она вдруг вспомнила жгучее чувство разочарования и унижения. Но не подписалась обидной кличкой, рассудив в драконическом духе, что это было бы неоправданной ничем жестокостью к Володе. А прошлые слезы… Да ну их, вот были, да и сплыли!

Наташа сложила записку и улучив подходящий момент, бросила ее Ходькову. Тот поймал ее в воздухе, напомнив девушке виденного ею однажды в Сиэтле бейсболиста. Наташе тогда вздумалось покататься на роликовых коньках в зале, где шла тренировка. Тогда она еще удивилась, увидев американцев, играющих в лапту.

Полкласса замерло, наблюдая за своим лидером. Наташа не смотрела, зато вдруг почувствовала перемену настроения в классной комнате. Володя вцепенился, а по паутине взглядов пробежала насмешливая ирония и азартное любопытство — что же там такое дальше-то будет?

Девочка обернулась. На этот раз она побледнела. Потемневшее лицо Ходькова далеко не напоминало сокрушенную мину отверженного ухажера. Оно не предвещало ничего хорошего. Наташа уткнула взор в парту. Глаза Володи продолжили сверлить ей затылок.

Наташа подняла руку.

— В чем дело, Балевская?

— Вадим Кирилович, мне нехорошо, можно я выйду?

Математик посмотрел поверх очков. Пожевал губами.

— Пожалуйста… — немощно добавила Наташа.

Опять взгляд. Потряслись выбритые щеки. Наташе совсем уже сделалось плохо.

— Ступай.

Она вылетела из класса, прижимая к груди тетрадь и учебник. Авторучка осталась на парте. Бог с ней! Наташа скатилась по лестнице, ворвалась в раздевалку. Портфель ощутимо бил по коленкам. Она наспех накинула пальто на худенькие плечи и побежала домой.

Вечером Наташа ничего не сказала своему дракону. Не хотелось портить настроения.

Но проболталась про фильм с Бельмондо.

8

— Что ты еще сказала Ходькову про меня? — голос Наташи был холоден как дамасский клинок.

Настя не любила чувствовать себя виноватой. Но теперь булатный взгляд младшей подруги заставил ее ощутить себя нашкодившей малявкой. Обычно она возмущалась на всякие обвинения. Но на этот раз… Наташа никогда не разговаривала с ней таким тоном. И никогда прежде Настя не видела, чтобы глаза робкой соседки метали янтарные молнии.

— Ничего больше, — торопливо ответила она. — Он просто подошел на перемене и спросил, как тебе французские фильмы. Вот и все.

— А про… Никиту?

Наташа покоряла. В голосе ее звучали сибирские вьюги в стенах острога и щелканье казацких нагаек. Настя потупилась.

— Ну, добавила, что у тебя друган из 17-ой школы. Думала, сразу отвяжется.

— И Вовик что же? — допрашивала сурово Наташа.

— Призадумался, потом сказал «ладно». Наташка, почем мне знать, что любому дураку в голову взбрести может! Западло я тебе сделала, да подруга? — с раскаянием воскликнула Настя. — Ну, не бойся, я тебя в обиду не дам.

Наташа странно усмехнулась и немного погодя подобрела.

— Хорошо, Настенька, — сказала она и девятиклассницу оторопь прошибла от обращения, — только после школы проводи меня.

— Да, да, конечно. Я еще Сережку Кирюхина прихвачу, ему по пути будет, он же знаешь, с Леночкой Ваксберг шуры-муры завел…

Этим вечером Наташа увидела Бельмондо. Но в кинотеатре рядом с ней сидел не кто иной как Нуми и тоже смеялся выходкам очаровательного француза, оскалив может быть слишком уж блестящие зубы.

Возвращались пешком, напрямик через парк, где дракономальчик мог перестать напрягаться в тесном человечьем обличье. Шли, весело болтая и повторяя шутки из комедии. Совсем незаметно для себя вошли в квадрат жилых домов — Наташин двор, заросший ясенем, акацией и хиловатыми березами. Там, поперек каменной дорожки через детскую площадку стояла дюжина темных силуэтов на фоне отражений окон в лужах среди остатков снега.

Их ждали. Наташа в панике сжала ладонь Нуми.

Она не боялась за него. Хотя с утверждением о том, что дракон в бою опаснее груженого напалмом бомбардировщика нельзя было писать реферат по зоологии и получить за него пятерку, Наташа знала силу своего друга. В гневе он был способен сровнять с землей приличный город не хуже артиллерии. Иногда она даже удивлялась благодушию дракономальчика. Он был добр. Не кичился могуществом, не презирал слабость. Но в отношении к жизни и смерти его кодекс чести был немного диковат, ставя на первом месте достоинство и соблюдение правил поединка, а на последнем — инстинкт самосохранения и желание уцелеть во что бы то ни стало. Поговорку о том, что победителя не судят, Нумихразор не понимал. Зато прекрасно истолковал другую — либо грудь в крестах, либо голова в кустах. Правильно, но по-своему. Гибель, рано или поздно, неотвратима, разъяснил он однажды принципы войны в его разумении, но позора бесчестья всегда возможно избегнуть. От нарушившего данную врагу клятву отворачивается даже Смерть — эту драконью пословицу не понимала Наташа. Она всегда считала убийство чем-то не только ужасным, но и не отдельного человека ума дело. Существовали милиция, прокуратура, суд… органы Госбезопасности, армия. Саморазправа в Наташином мире была преступлением, самоубийство — непростимым грехом, а самооборона отличалась свойством постоянно превышать себя. Личность не имела права взимать на себя ответственность — или дерзость — такого рода. Преступившие эти запреты, узурпировавшие права государства — или Церкви — словно переставали быть людьми и роднились с чем-то вроде леших, вурдалаков и прочей нечисти-нежити; с убийцами и насильниками это как-то вязалось, но с наложившими на себя руки? с мстителями за поругание или за чью-то жизнь? ведь не справлялось же Общество всегда со всеми ублюдками. Нуми же словно жил в условиях постоянной войны, но какой-то странной, в самом центре которой можно родиться и состариться, так и не увидев обнаженного оружия, кроме позолоченного церемониального.

(Наташе никогда не пришло в голову отделить своего дракона от человеческого рода, ни причислить его к нечисти. Тайком читанная ею Библия приподнесла девочке неприятное переживание, когда где-то намекнулось про змееподобное чудище. Наташа закрыла Книгу книг, думая о том, как ли чувствуют себя современные немцы, пока смотрят фильмы о нацистских концлагерях).

«Ты тоже дрался на дуэлях?» — спросила однажды Наташа, при этом дрожа как от лихорадки.

«Конечно, — не смутившись, ответил Нумихразор, но без гордости. — Только я никому первым не отправил вызова. Даже однажды, рискуя опозориться, попытал отклонить оскорбление, но… пришлось-таки драться. Не люблю я это дело!» — признался он наконец.

Наташа не посмела углубляться в тему.

И сейчас, на пороге уличного разбора она хотела спасти своего друга от опасности зашибить какого-нибудь идиота, который и жизнь-то зря переводит. Девушка была решена уберечь душу друга от смертельного греха убийства, нимало не заботясь о прущих на рожон жертвах. Она вцепилась мертвой хваткой в его локоть, жарко и путанно молясь про себя Деве Марии изпросить у своего Младенца милости и вразумления несчастных кретинов, по безмерной глупости своей вставших на дороге дракона. Как-то ум ее обходил очевидный и страшный вопрос — а какое дело Господу до души змея, разве не сатанинское дракон изчадие?!

Один из угрюмой цепи сделал шаг вперед. Девочка узнала Вовика Ходькова.

— Ты, Балевская, можешь идти, — сказал мрачно он. — Мы девчонкам на первый раз поблажку делаем.

Кто-то из корешей отверженного Володи захихикал. Это почти взбесило Наташу.

Уноси ноги, козел несчастный — ящерицей по раскаленному валуну пронеслось в ее голове. Успела даже удивиться — Ну как нравиться мне мог этот паршивец? когда с ужасом ощутила, что локоть Нуми твердеет и из него высовывается турецким ятаганом кривой коготь, а за плечами расправляются демонские крылья.

— Не надо, милый! — зашептала она. — Прости им, они ведь жалкие перед твоим умом и силой!

В следующий момент она увидела его улыбку, полную преклонения и обожания.

— Как ты права, премудрая моя царевна, — одним дыханием ответил он. — Не бойся, я знаю, что делать.

Наташа поверила ему и дала себя отстранить нежным, но решительным жестом.

Нуми шагнул вперед. Цепь напряглась. Презрение в голосе дракона было едким, как аммиак:

— Значит я вижу настоящего мужчину, решившего бросить мне перчатку?

— Ишь ты, разговорчивый… — пробормотал кто-то в цепи.

— Нечего на наших девок зариться, — ответил сипло Ходьков.

— Ваших? — удивился драконий мальчик. — Каждое мыслящее существо принадлежит только и единственно себе. Но вот ты под определение мыслящего, насколько я вижу, не подходишь. Твой разум кипит бесформенной злобой, разочарованием и трусостью. Ты хочешь меня ударить, но несмотря на свиту драчунов, некоторые из которых отважнее тебя, не решаешься этого сделать.

Цепь обалдело молчала.

— Послушай, ты хочешь турнира из-за Наташи, только вот почему же вообще незаметно, чтобы ты что-либо испытывал хорошее к ней? Во имя чего ты идешь на поединок, не пойму. Лучше уединись ненадолго и разряди, овладей свою ненависть. Нельзя идти в битву без возвышенного в душе, самому же лучше, не то гнев задушит тебя. Это опасно, рискуешь превратиться…

Нуми умолк, потому что через секунду взбешенный почти сочувственными нотками в голосе противника, Ходьков замахнулся и врезал кулаком в нос чужака. В последний короткий миг перед ударом Вовик увидел оранжевый блеск глаз странного пацана из Заречинского района, где находилась известная своей шпаной 17-ая школа. А потом у него искры посыпались из глаз, угасая в слезах.

Нуми даже не пошатнулся. Особенностью гибридного его организма являлось, в частности, наличие в носу кости вместо хряща. Драконы, пока учатся до столетнего возраста летать, имеют привычку частенько падать на гранитные скалы, вот и кости у них крепче стали. Так что Вовик с таким же успехом мог испробовать апперкот в чугунную рельсу. Вопль его парализовал цепь добровольческой зондеркоманды.

— Не бей меня больше, — посоветовал Нуми, — дольше в гипсе пробудешь.

Ирония, как и понятие о рабстве, весьма смутно находило пристанище в драконьих мозгах. Но со стороны вышло как издевка…

И тут со стремительностью Первой Конной налетела Настя Диденко с накинутым мужским пальто и в мокрых домашних тапочках.

Не обращая внимания на стонущего и держащего на весу правую руку Вовика, она довольно выпуклой грудью как броней Т–34 занаступала на пятившегося несмотря на численное свое превосходство агрессора, при этом сварливо оря словно базарная Матрена:

— А ну пошли вон, добры молодцы! Шаляй-валяй отседова, слышь кому говорят? Я Сереге Кирюхину позвонила и Саньке Бесшабашному, коли руки чешутся, можете их обождать, вам потом маманьки йоду и зеленки на хари помажут! Че стоишь, як быдло, драпай, бо портки опосля Саньки стирать будешь! Сопляки! — крикнула она вслед ретировавшемуся в беспорядке противнику. И рассеяв таким образом орду поганую, она повернулась к Наташе и дракону, чуть не выронив пальто в лужу:

— У вас все в порядке, ребятки-козлятки? Кто же так волков не боится, по лесу ходя! Хорошо я этих мародеров у подъезда заприметила. Ошивались, ошивались, а потом юрк — и нету. Папашин бинокль хвать — пузырила и обмерла: не иначе как Наташку с хахалем бить будут! Я и сразу шасть сюда…

Взволнованная Настя бывала жутко красноречивой. Кроме того, раньше, пока телом не стала напоминать женщину, в школе ее прозвали БМП. Было за что.

Дракон с удивлением взирал на Настю.

— Валькирия, — сказал он одобрительно и повернулся к Наташе. — Я правильно тебя понял, солнышко мое?

Наташа, поднявшись на цыпочки и почти плача от радости, гладила мягкие чешуйки его щек:

— Правильно, правильно, милый, — шептала она. — Не больно тебе, хороший ты мой?

— Знаешь… булавой больнее, — попытался отшутиться Нуми.

Настя, вспомнившая наконец значение слова «валькирия» и этим польщенная, прокашлялась тоном если не матери, то старшей сестры:

— Пойдемте ко мне на хату целоваться, молодые люди. У меня ноги мокрые, простужусь.

Идя к подъезду, Наташа спросила:

— Ты что, правда Сережке с Санькой позвонила?

Настя махнула рукой.

— Да куда там! Саньке по пустякам звонить накладно, а Серега со своей жидовочкой в кино на сеанс с девятнадцати ушел.

— Так я и догадался! — воскликнул то ли восхищенный, то ли недоумевающий Нуми.

Наташа захихикала.

9

Укатил март, за ним потянулся капелистый апрель. Набухли и лопнув, распустились почки. Нерка скинула крошево ледяного наряда большой реке, которая так и не донесла его до моря. Воды медленно убывали, речка худела, но аж до следующей зимы была обязана таскать на себе баржи и катера. Теплело и веселело. По черной земле проклевывалась прической полубокс молодая травка. Прилетали стаи птиц. Иногда, ничем пернатых путешественников не беспокоя, сопровождало их в небе нечто, что ночные рыбаки-браконьеры с похмелья определяли как дельтаплан. А один мужик даже увидел в клине журавлей ни много ни мало, а саму Жар-птицу. После этого случая перепуганный рыбак бросил пить.

А Наташина весна продолжалась в более зрелом этапе. Все чаще молодая, нацеловавшаяся как следует пара спорила, чудом избегая глупых ссор. Все крепче привязывались они друг к другу. Так и взрослели вместе — каждый по-своему.

— Что-то есть гнилое не просто в Дании, а вообще во всем вашем мире, — моргая говорил Нуми нахмуренной Наташе, которая жевала травинку и постукивала ногтями по стопке книг, прочитанных драконом со скоростью ЭВМ. — Огромная часть человечества живет хуже зверей в берлогах. То, что вы называете Западом, погрязло в культе к деньгам и высокомерии. В здешней части света встречаются прекрасные люди, но порядки в твоей Империи дики и… — он с трудом выплюнул незнакомое слово, — несвободны…

— Ты не понимаешь! — горячо возражала ему Наташа под рокот горного водопада среди скал цвета грозы. — Мы строим новую жизнь! Без нас все обречены! И потом, сколько раз тебе повторять — не Империя вовсе, а Союз Советских Социалистических Республик.

— Да? Наверное, я в самом деле еще не разобрался… Но вот чего совершенно не могу понять, так это страсть к построению из металла и всякой всячины груд различных сложных механизмов, словно никто в этой вселенной уже не верит в себя, в свой дух. Вот возьмем Диск… А знаешь, полетели туда, тебе там так нравится, правда? Ну вот, как раз покажу, что я имел ввиду, так будет наглядней…

* * *

В другой раз девочка пыталась растолковать дракону почему нельзя убивать.

— Грех? — отреагировал Нуми. — Ааа… Имееш ввиду заповеди Богов. Так с чего же они тогда вымерли в этом мире? Значит, искренне никто в них не верил…

— Бог ОДИН! — поучала, внутренне ужаснувшись Наташа.

Дракон внимательно ее выслушал. И ошарашил, когда раскрыл рот:

— Понял. Ты говоришь про Творца Миров. Но знаешь, Ему нет особенного дела до любой из разумных рас. Он продолжает Творить. На ничто больше времени Ему не хватает. А что касается Ешуйа из Насаретта, он в конце концов отказал стать богом, хотя очевидно находился в прямой трансцедентальной связи с личностью Творца Всего… Да и если жить в гармонии с природой, не испытаешь нужды в богах.

— Животные так живут. Поэтому они чисты и невинны. А люди согрешили, послушав Сатану… Да перестань прикидываться, я же давала тебе Евангелие!

— Наташа, милая, звери и так называемые неразумные твари просто стоят вне границ людского понимания о добре и зле. Однако невинность? Вспомни разбойничка нашего Бонапарта. Сколько времени он игрался с той бедной крысой, прежде чем задушить ее! Это что — не жестокость? Но скажи мне другое: Судный день — ладно, Единственный Творец — общеизвестно, только вот как можно верить в Сатану, раз это антипод Самого Демиурга?

Тут задумалась Наташа.

— Бог, он творец… — медленно сказала она. — значит, личность, а дьявол… анти-личность или иначе говоря…

— Стихия, — подсказал Нуми.

— Стихия… — повторила девушка. — Стихия только разрушает. Выходит, Сатаны нет!

— Абсолютно верно, — обрадовался дракон ее выводу.

— Но, Нуми… — посмотрела на него серьезно Наташа. — Тогда дьявол — в каждом из нас. А где же «образ и подобие»? Во что верят люди? Куда мы уходим после смерти?

Юноша-змей махнул крылом.

— Люди верят во все что угодно, им это нравится…

Девушка размышляла.

— Вера снимает ответственность. Может даже не только с фанатиков.

— А? Да, как будто ты права. Только это звучит ужасно.

— Верно… Полетели на Диск.

— С удовольствием… Эээ, Наташенька, что ты задумала?!

— Ты часто видишь Смерть Диска?

— Глаза дракона видят скрытое.

— Нуми, не увиливай! После первой встречи ты его видел?

— Несколько раз. Возле тюрем и больничных приютов. И на той дуэли на Архипелаге-У-Края-Света, когда ты настояла помирить соперников. Он стоял возле розового куста у стены замка и обрывал лепестки крупной черной ромашки. Я был почти уверен, что ты его тоже заметила.

— Нет, — покачала головой девушка. — Не увидела, слава Богу, и не скажу, что сильно жалею. Но, знаешь, Нуми… Я просто не ожидала… что Смерть такой… Пока не видишь его и не очень долго о НЕМ думаешь, как будто и не больно ужасный, а… просто странный. Тебе не кажется?

— Солнышко, сам Диск тоже странный Мир даже для своей вселенной. А тамошний Смерть… Понимаешь, все взрослые драконы лично знакомы с Ангелами Вечного покоя. И про того с Диска я слышал, что он очень добросовестно изучает людей. Старается их понять. Ни один другой, воплощенный в образ его аналог, никто кроме него не перестал удивляться вещам, вроде бы миллионы раз виденным… Помнишь его саблю? Он использует ее для царей, героев и выпускников Невидимого Университета Чародейства и Магии — такова традиция, но ОН считает это знаком особого уважения…

Наташа слушала и рассеяно думала — неужели даже Смерть способен чувствовать? Наверное, только когда захочет… и эмоции его просто невообразимы… Легче представить себе плачущий камень или простуженное солнце с насморком. Она невольно улыбнулась.

— Почему ты смеешься?

— Угадай!

* * *

Изредка забегали они к Насте на часок в гости чтобы не обижать подругу невниманием, причем Наташа всегда умудрялась усадить Нуми в самый темный угол («Он что, упырь твой Никитка, что ли? — выплеснулось как-то Диденкино раздраженное возмущение — Прячешь на постоянке хлопца! Не съем же я его и отбивать не подумаю») и большую часть времени играть с девятиклассницей в четыре руки интерпретации популярных песен. Один раз застали Марину Новикову. Нуми, как всегда, старался помалкивать дабы не ляпнуть лишнего. Марина долго на него пялилась, пока Наташа и Настя выносили свой концерт, а в антракте огорошила дракона неожиданным вопросом о поэзии и любимом авторе. Ответ юноши тоже не остался в долгу и ошеломил Маринку незнакомым именем и был подкреплен прочитанной на память короткой балладой. Последовало и явно ирландское произведение, и, не ухитрись Наташа улизнуть с Нуми под благовидным предлогом, петь бы дракону запомненные от матери кельтские былины. Маринка, читавшая Есенина, Лермонтова, Солоухина, Цветаеву и Евтушенко, впоследствии так и не нашла нигде упоминания о поразившем ее барде. А после ретирования Наташи и Нуми, она сказала:

— Никита этот… — и умолкла, силясь подобрать подходящие слова для выражения своих впечатлений. Что-то сильно ее смутило во внешности и обаянии Наташиного друга, что-то ускользало, и она после долгого и мучительного поиска закончила неопределенно: — …славный парень. Только… разве бывают такие, да еще из зареченских?

Настя не знала, а предположения ее, ввиду скромной информации, были слишком далеки от истины.

В следующие дни Наташе пришлось ради умилостивления Новиковой переписать пару баллад из увесистой книги в деревянной обложке и с застежками из чеканной меди. Шрифт был мудроруническим — при сосредоточении строчки преображались в родной язык и алфавит читающего их. Так, десять тысяч лет после гибели Атлантиды, некоторые представители человечества получили возможность познакомиться с одним из поэтов легендарного континента.

* * *

На намекающий вздох Наташи Нумихразор прервал рассказ о своей родной вселенной и пояснил:

— Давно бы к маме в гости могли сходить, да вот беда: доступ туда зависит от взаимного расположения наших солнц и лун, что-то вроде гороскопа. А сейчас как раз период отрицательных констелляций, когда проходные интервалы редки и коротки. Просто не успеем вернуться сюда вовремя. Но скоро настанет микроэпоха свободного прохода с совсем нечастыми запираниями Звездных Врат. А то знаешь как хочу тебе дом свой показать — там почище Диска! Да вот, нельзя, и хоть волком вой…

— Так ты вообще не ходишь к себе? Бедненький!

— У братца на Стене есть замок. Там и письма от мамы получаем, когда складываются благоприятные противостояния.

— Нуми, что такое Стена, я имею ввиду… — она повела в воздухе рукой.

— Трудно сказать. В каждой вселенной в лучшем случае обычно проживает не больше дюжины разумных рас. Некоторые Космосы необитаемы, другие такими останутся до своего конца, третьи еще породят свои разумы. Есть и такие, в которые лучше не соваться. Но сознательные виды редко контактуют в рамках своего мироздания, они чаще всего расходятся то в пространстве, то во времени, да только в этих принципах одноместовременности я не шибко разбираюсь. Вот брат, он объяснит. Любимая тема его. А на Стену в конце концов поселяются старшие галактические народы… которые уцелевают, разумеется. Наверное, это они ее и построили. Не верю, что такую штуковину может создать бессознательная природа, а Творцу недосуг… Наташа, ты спишь?

— Нет… еще… расскажи дальше про свою планету. Так интересно…

— Ну так вот, в пепле роз песках цветут раз в тысячу лет…

* * *

Однажды Наташа задержалась у Насти, а Нуми влез в ее комнату раньше, воспользовавшись весенней грозой. Когда девочка вернулась, он спал в ее постели, укрывшись крылом. Наташа тихонько присела, всматриваясь в его лицо. И вдруг ей захотелось заснуть рядом с ним, свернувшись калачиком под теплое крыло и может быть увидеть сны, в которых она будет размахивать крыльями, ловя чешуйчатой грудью встречный ветер. По телу разлилась какая-то истома — пугающую силу и привлекательность которой Наташа не сумела расшифровать внятно, ибо переживала ее всущности впервые — и непреодолимое желание прижаться голой кожей к горячей чешуе захлестнуло ее волной и заставило шумно вздохнуть. Нуми открыл глаза и они долго смотрели друг на друга. «Летим?» — спросил он взглядом. Наташа покачала головой. Вихрь в душе утихал и она ощутила уколы низко в животе. Новолуние, подумала она, зная, что юноша-дракон улавливает своими изощренными рецепторами любую перемену в ее теле. Однако вопросы физиологии никогда не смущали Наташу в присуствии ее друга. Он не позволял себе читать ее мысли, но ощущал ее эмоции. Наташа же уже могла прочесть в его искренних глазах почти любое его рассуждение.

— Не надо, — улыбнулась она, — пусть поболит. Терплю же я это полтора года. Нужно привыкать.

Он приподнялся.

— Лежи, лежи, — остановила она его, — Так здорово смотреть на тебя пока ты спишь… — потом чуть нахмурилась и странно-материнским, покровительственным голосом спросила: — Ты здоров? Кожа у тебя прямо как картон.

— Я линяю, — смирно ответил дракон, вздрагивая едва ощутимо от ее прикосновений.

— Знаешь, — сказала она чуть погодя, немного забавляясь его непониманием, — ты надарил мне столько всего… Раньше я как-то боялась — а вдруг все сон и тебя нету на белом свете… С тобой не случалось?

Нумихразор кивнул.

Наташа выбрала из волос тоненькую как веревочку косичку. Такую она увидела у красивой негритянки в Абиджане и заплела и себе.

— Срежь и возьми! — сказала она. — Это пока все, что могу тебе дать. Я… я все еще не поверила в тебя до конца, понимаешь? Дай мне еще немного времени, хорошо, милый?

Глаза дракона сияли прожекторами, пока он торжественно срезал когтем, острым как японский меч, Наташину золотую косичку.

10

Сказки — вещь серьезная. Они часто серьезнее жизни. Их героям обычно достается счастье после вереницы суровых испытаний. А счастье — это тоже серьезно. И уберечь его труднее чем добыть.

В ряду описываемых событий мелкие детали заряжают судьбу точно мышеловку, кладут предательский кусочек сыра… Потом что-то должно сыграть роль пружины и пускового крючка.

Спуском в нашем повествовании явилась джинсовая куртка с вышитой звездно-полосатой головой традиционного партнера тореадоров и надписью на английском «Чикаго Буллс». И, как ни странно, куртка пришла не из Америки.

В далекой Японии молодой рыбак возился то с мотором, то с рацией своего суденышка в то время, когда Наташа была в школе и безо всякого интереса слушала урок анатомии. Невеста японца улетала в Штаты учиться в колледже. Молодой человек рисковал опоздать в аэропорт, нарушая данное слово. Для потомка самураев это означало, что пора браться за дедову катану и смывать позор харакири.

Пролетавший Нуми, чей образ мышления был приблизительно в одной плоскости с мирвозрением самураев, взял суденышко на буксир.

Японец почтительно предложил на память упомянутую саблю деда, выкованную где-то в XVII веке. Но самурайский меч Наташе бы не понравился, в то время как однажды Нуми заметил ее завистливый взгляд в сторону одетой в джинсье шведки (сама Наташа никогда не просила подарков и даже журила дракона за то, что постоянно таскает ей сувениры. «Мы любим собирать сокровища» — пожал плечами Нуми). И дракон попросил гонконгскую подделку под «Лэвис» для своей подруги. Японец окинул спасителя своей чести долгим непроницаемым взглядом (Нумихразор в полном драконьем обличье был росту трехметрового) и осторожно выразил сомнение, подойдет ли куртка для тацуко-мусумэ-сан. Нуми согласился, что, пожалуй, да, будет несколько великовата, но, наверное, это не беда. Глаза рыбака на секунду округлились, но потом, овладев собой, он с почтительным чеканным поклоном преподнёс свой дар.

Позже в аэропорту, за минуту до посадки на громадный авиолайнер, с любовью глядя узкими глазами в узкие глаза своей невесты, он сказал: Аригато, Тацуко-сан!

(Наташе история очень понравилась. Не планируя в скорое время экскурсию в Страну Восходящего Солнца, она надписала по-английски открытку с благодарностями и пожеланием бандзай. Нуми, когда она уснула, полетел как Ту–144 на восток и незаметно подсунул японскому почтальону в сумку конверт. Но впопыхах адрес был буквально на деревню дедушке, и, осмотрев открытку, почтальон отправился с просьбой к начальнику. Тот, тоже смысля в вопросах бушидо, выдал почтальону мотоцикл и подписал бессрочный отпуск за свой — почтальона — счет. И, хотя в Японии в то время проживало более 100 миллионов человек, забегая вперед скажем, что везенье действительно бывает. Почтальон доставил открытку адресату всего через три года, в день свадьбы счастливого рыбака, чем преумножил радость его и закончившей американский коллеж молодой супруги. После этого почтальон вернулся на работу. Ни почетной грамоты, ни ордена за это он не получил, потому как японцам за выполнение рутинных служебных обязанностей ордена не полагаются)

Но вернемся в город на Нерке.

Дело было как раз после Первого мая. На демонстрации по проспекту Октябрьской революции — ирония судьбы? возможно… — и площади Ленина, Наташе, как неотличнице, не доверили нести шелково-кумачовый флаг на алюминиевом древке. Сомнительная и обременительная эта честь досталась, однако, Насте, которая тут же вручила знамя одной из союзных республик своему новому приятелю — приятному парню, чем-то по мнению Насти смахивающему на Нуми. Он учился в соседней 49-той школе, носил смешной пробор и незнакомые с бритвой татарские усики — кстати, мать его была уроженкой Казани. Шагая вместе с ними после манифестации домой, Наташа дала провидению возможность взвести пружину — шальной грузовик забрызгал грязью ее новую голубую курточку, немало девочку этим огорчив. Но день был отличным и ко всему прочему продемонстрировал возлюбленной дракона симпатию окружающих. Серега Кирюхин под руку с Ленкой из седьмого «А» поздоровался с Наташей и, спросив не увлекается ли ее приятель роком (после долгих раздумий Сергей купил магнитофон «Юпитер–202», решив обзавестись мотоциклом летом), доверительно сообщил, что «трепач и дерьмо» Ходьков приставать не будет, «не то я его лично заречкинцам отдам». К мальчишкам с полностью человеческими родителями Наташа не была взыскательна по причине усиливающегося равнодушия, и девочка поблагодарила, пообещав достать Кирюхину качественные стереозаписи Дийп Парпл и последний концерт Ей Си — Ди Си. Сергей и Ленка просияли.

А утром второго мая, вспомнив о грязной голубой курточке и легкомысленно не подумав о последствиях, Наташа надела подарок японского рыбака. Спуск был нажат и освобожденная скоба-убийца полетела на жертву. Совсем как нож революционного изобретения доктора Гильотена.

* * *

До этого никто из учителей не обращал внимания на необычность Наташиных сережек. Да и трудно не приглядевшись заметить несуществующий на Земле цвет. Сейчас, однако серьги лежали на бюро директора 130-ой школы, который брюзжал на Наташу:

— Мало мне хлопот с Новиковой Мариной, а тут еще и ты! Куртки с империалистическими эмблемами! Драгоценности в ушах! Ты не думаешь, что нарушаешь школьную ДИСЦИПЛИНУ?!

Наташа подумала, что знает кое-кого, кто действительно умеет разговаривать внушительными печатными буквами.

— Позвать сюда Ларису Васильевну! — громыхнул директор на секретаршу.

— Сию минуту, Прохор Матвеевич! — пискнула та и мышью юркнула за дверь. В коридоре она встретила слонявшегося без дела после звонка восьмиклассника.

— Ходьков, позови химичку к товарищу директору, — авторитетно распорядилась она.

— Зачем? — последовал наглый вопрос. Над секретаршей измывались все — от последнего оболтуса до самого директора.

— Не знаю, — дернула она плечами. — Опять что-то Балевская ваша напартачила.

Услышав ненавистную фамилию, Вовик встрепенулся, мигом оценил обстановку и, слегка прихрамывая, рысью направился в 60-ый кабинет. Глаза его мрачно сверкали.

* * *

— Что это такое, Лариса Васильевна?

Химичка долго рассматривала сережку, косясь на стоявшую Наташу. Девочка выглядела особенно хрупко и несчастно.

— Ну?

Лариса Васильевна подняла голову.

— Не знаю, — растеряно сказала учительница, когда-то мечтавшая о научно-исследовательском поприще.

— Так берите одну и узнайте!

Химичка вышла, бросив полный сострадания взгляд на Наташу.

— Проконсультируйтесь с Иваном Никанорычем! — крикнул ей вслед директор. — Явно сама не справитесь!

Учительница вспыхнула лицом, едва удержавшись не хлопнуть дверью.

Директор забарабанил толстыми пальцами по бюро. Наташа подумала, что под барабанный бой в далеком 1792-ом летели в корзину головы на площади Бастилии и ей стало несказанно тоскливо и одиноко.

— Откуда взяла? Не слышу?

— Подарок… — пролепетала Наташа.

— От кого? Говори громче!

Окрик вырвал у Наташи уличающее признание:

— Мальчик… На балу восьмого марта… Танцевали…

— Кто такой?

Наташа молча плакала. Директор брезгливо смотрел на нее. Но когда по щекам Наташи не потекла тушь, он нахмурился еще пуще: импортный грим, тьфу! Прохор Матвеевич не допускал мысли, что Наташе никогда не требовалась косметика — ни отечественная, ни импортная. Просто она была красива. И вовсе не нужно было быть драконом, чтобы это заметить. Но как-то уж повелось, что раз не криклив, так значит не красив. А директор был из тех представителей рода человеческого, который никак не мог взят в толк, почему люди — на гнилом Западе — дают бешенные деньги за картины и прочую бесполезную муру.

(Мы тоже не понимаем, как красоту можно оценивать деньгами, но это другое дело.)

— Выдь в коридор и никуда ни шагу! — приказал директор.

Словно сквозняк вынес девочку за дверь, но не остановившись, она побежала в туалет — ее тошнило. Узнай это, директор прибавил бы к обвинениям еще одно. Как и остальные, оно было абсолютно несправедливым. Наташа в ту пору могла бы смело скакать на мифическом Единороге. Но, как будет позже сказано, справедливости нет во всех доступных мирах.

В дверь кабинета робко постучали.

— Да?.. По какому вопросу, Ходьков?

Капкан с лязгом захлопнулся.

* * *

Через двадцать минут учителей вызвали на педсовет. Учащихся поверили комсоргам, пионервожатым, а к младшим отправили шефов-старшеклассников с книжками «Русские народные сказки». Входя в зал заседаний рядом с кабинетом директора, преподаватели оглядывались на прислонившуюся к стене у двери Наташу. Девочка изучала носки своих туфелек.

* * *

— Иван Никанорыч, что это за вещество?

— Гм… Ларисоч… а Васильевна попыталась убедить меня, что это безобидная разновидность полевого шпата…

Химичка закусила нижнюю губу.

— А ваше мнение?

— Это неизвестный науке металл. Огранен наподобие драгоценного камня. Или очень редкий минерал. Тонкая работа.

Воцарилось молчание.

— Так-ссс… — изрек директор. — Миниюбки. Мазюкала по рожам. А вот теперь и экзотические побрякушки! Уголовщиной пахнет, товарищи! Не школьницы, а прямо девки из борделей!

— Прохор Матвеевич, — подал голос Костолевский-Делон. — Вы, конечно, прав, ну да, нарушение, но ведь женщины с пеленок не верят ни зеркалу, ни нам мужчинам, что хороши без всяких там…

Попытка унять катастрофу шуткой провалилась. С треском.

— Я бы на вашем месте, дорогой Николай Сергеевич! — резко сказал директор. — сидел бы ниже травы и тише колодезной воды! Вам, батенька несесерчик намечается за панибратствование и прочие вольности с несовершеннолетними!

Биолог, бывший чемпионом по самбо в трех подряд студенческих спартакиадах, прищурил глаза. Но промолчал. Он мог спасти Балевскую ровно столько же, сколько это могла сделать Настя Диденко. Преподавательница же русского и литературы лежала после инфаркта в больнице. Она удивительно быстро поправлялась

(вследствие ночного посещения золотоволосой девушки с невиданными цветами в руках и при сопровождении кошмарно-прекрасного существа с этой самой девушкой в лапах. Елизавета Ильинична до конца жизни осталась убеждена, что увидела во сне бедную Наташу Балевскую; и позже с большим скандалом покинула 130-ую школу в самом конце учебного года. А через пару месяцев ее мужа отправили в Группу советских войск в Восточной Германии, и она уехала, унося горечь свою на чужую землю города Магдебурга),

но, разумеется, не была в курсе происходящего. Потом она сильно об этом жалела.

Директор раздумывал над серьгами. И вдруг пожелтел, и вцепился в узел галстука, словно тот душил его пестрым удавом.

— Завод номер шестьсот шесть!.. — вырвалось сдавленно у него. И пополз оглушенной амебой всем телом прочь от крохотных украшений.

Первым о причине выкинутого фортеля догадался физик и, благо сидел он довольно близко, не дал панике вспыхнуть как пожару в порохе погребе. Он протянул руку к серьгам и, сам немало труся, посмотрел на часы.

— Никакой радиации! — громко объявил он.

— Вы… гарантируете?… — пролепетал директор.

Физик пожал плечами.

— В кабинете есть приличная модель счечика Гейгер-Мюллера. Опасное излучение, ручаюсь, зарегистрирует. Но раз электронные часы функционируют…

Директор судорожно махнул рукой.

Бегая грузной трусцой за прибором, физик оглянулся на Наташу и неопределенно вздохнул.

В зале все смотрели с ужасом на сережки, ерзая и отодвигаясь подальше, и прячась за спины коллег. Но никто не посмевал подняться, словно серьги были адской машиной, аккустической миной, могущей отправить всех в тартары при малейшем проявлении явного страха. В воздухе витала неразряженная истерика.

Счетчик молчал.

Дозиметр военрука тоже.

Все вздохнули свободно.

Директор прокашлялся.

— Иван Никанорович, вы уверены, что это… неизвестное науке вещество?

— Ничто не может при обычных условиях иметь удельного веса 32 грамма на кубический сантиметр. Самый плотный элемент, осмий, тянет на 22 и шесть десятых.

— И что вы думаете по этому поводу?

— Думаю, что этого не может быть.

Молчание было оглушительным.

— Лидия, Балевскую сюда! — тоном пропорщика приказал директор секретарше.

Наташа вошла. Очень медленно подняла голову и осталась так, глядя невидящими глазами вдоль длинного стола с зеленым сукном и шпалира обращенных к ней лиц.

Директор подошел к ней и протянул пухлую ладонь к Наташиному лицу, намереваясь взять ее за подбородок. И внезапно отдернул руку, как бы ошпарившись.

Некоторые решили, что Балевская укусила директора и осудительно заговорили вполголоса. Но несколько из тех, кто сидел ближе, как например Лариса Васильевна и Николай Сергеевич, запечатлели в своей памяти топазовые глаза Наташи. Они будут сниться им еще много лет, когда почти совсем забудут в обыденной жизни об государстве СССР.

Директор, словно пришибленный, пошел в другой конец стола и с размаху плюхнулся на место, постаравшись вернуть себе былую самоуверенность. Но она отсуствовала, даже не висела на вешалке рядом с демисезонным пальто.

— Откуда ты это взяла?

Наташа машинально сосредоточилась на серьгах.

Это подарок, подумала она.

— Из чего они сделаны?

Октарон, металл, из которого выплавляют магию-сырец. Залежи его особенно богаты в районе Центральных Гор, где живут Боги Диска.

— Кто тебе их дал?

Человекодракон Нумихразор Эрнашар из рода Двукрылых. Он может искупаться в короне нашего солнца и добр как никто в этом паршивом жестоком мире. Скорлупа змейского яйца, прежде чем расколоться и выпустить его на волю, грелась в розовых песках под пурпурными небесами целых сто лет. Его отец погиб в честном бою от руки Рыцаря Круглого Стола сэра Ланселотта, а мать ровесница Святого Августина. Ему сейчас по-нашему семнадцать лет. Он, наверное, задержался на своей планете, где днем сияют три фиолетовых солнца, а по ночам над головой играют вперегонки семь изумрудных лун, и еще, я вас не боюсь, потому что я люблю его больше своей никчемной жизни.

— Ты благоволишь нам что-нибудь ответить?

— Наташа, — мягко сказала химичка, — я… мы (кивнул биолог, учительница музыки, вздрогнул физик и еще несколько преподавателей) уверены, что существует совсем нестрашное и нормальное объяснение…

Наташа перевела прозрачный взгляд на Ларису Васильевну.

Не выгораживайте меня. Не вредите себе. У меня есть дракон, который защитит меня от всех — от КГБ, ЦРУ, от лжи и от одиночества. А у вас никого нет. Спасибо, но подумайте о себе. Обо мне есть кому заботиться…

И они как-то поняли. Как-то смутно догадались, что дела зашли слишком далеко и самое лучшее промолчать. В этом отдельно взятом случае. И поберечь силы для других.

* * *

На большой перемене Наташу вывели из строя. Она с удивлением заметила, что в центре каре — перспективный способ построения пехоты для противодействия кавалерии в один определенный исторический момент — стоят лишь директор и завуч. Не высилась машина для рубки голов, не было даже виселицы.

— Товарищи, — тяжело начал директор, — у нас в школе ЧП…

До Наташи доносились лишь обрывки фраз:

«… связалась с шпаной… уголовник-каратист из 17-ой школы, знаем, что там за публика… почти доказанная кража ценных предметов… международное положение… наш город, кующий мир во всем мире… империалистические символы… есть и другие нарушители ШКОЛЬНОЙ ДИСЦИПЛИНЫ… пусть подумают…»

Школа с седьмого класса и выше молчала. Взрослые смотрели отсутствующе на белые кирпичные стены. Ученики переглядывались. Для большинства из них понятия «издевательство» и «унижение» как-то все еще не вязались с образом учителей, взрослых, наставников и примеров для подражания вообще, и все же… Настя была бледна. Пашка морщился. Маринка играла желваками на скулах. Лена Ваксберг прикрывала ладонью рот. Сергей показал глазами Бесшабашному неестественно равнодушное лицо Вовика Ходькова и оба хлопца сурово кивнули друг другу.

— А теперь, вон отсюда, Балевская! Чтоб ноги твоей здесь не было без родителей! — закончил директор.

С минуту Наташа стояла, а потом медленно пошла свозь расступившийся строй.

— Всем по классам! — рявкнул завуч, заметив, что несколько школьников попытались улизнуть вслед за Наташей. — Ковтун! Новикова, Диденко… и остальные, а ну на урок! Нечего демонстрации устраивать.

11

Наташа содрогалась словно прилепленная к киловатовому проводнику. Она тряслась как руки алкоголика до опохмелки. Она дрожала точно осенний лист под яростными порывами. Слезы часто-часто капали на плечо ее друга и стекались на грудь, испаряясь от жара чешуйчатого тела юноши-дракона. А он ласкаво теребил ее волосы и целовал девушку в висок, где билась в такт рыданиям синяя веночка.

Наташа была благодарна ему. За понимающую нежность. За силу и доброту. За то, что не неистовствал, а быстро овладел собой и, заперев гнев на тяжелый замок, не предложил за семь секунд оставить на месте 130-ой школы кратер с лужами расплавленного кирпича на дне. За то, что существовал вопреки гнусной лжи, что сказки — это неправда. За то, что любил ее. Как человек. И как дракон.

— Что ж будет-то, — всхлипывала девушка, — вот заявят сейчас куда надо… Прийдут, скрутят тебя, перекантуют и на полигоны свои поганые повезут… Нет, нет, молчи! — замотала Наташа головой. — Ты их не знаешь! Эти вс( могут, миленький..

— Не бойся, я принял меры, милая, — продолжая целовать ее в лоб успокаивал Нуми. — Распад энергии октаронита ускорен под действием заличающего заклинания. Не подарю я же тебе необработанную магию. Скоро все те останутся в дураках и…

— Они забрали у меня твой подарок! — плакала Наташа.

— Я принесу тебе целое ожерелье.

— Ой, нет! — она откинула голову и почти обезумело поглядела на него. — Знаешь что? Нужно немедля все наше собрать, и ты унесешь его далеко, где ни одна собака лягавая не найдет. Прямо сейчас!

— Может… взять и тебя, Наташа?

Никогда еще ей так не хотелось поцеловать его. В губы. По-взрослому. Даже не как в фильмах или романах, а настоящее их. Еле удержалась. Разве первый истинно любовный поцелуй должен быть таким — под напором враждебных вихрей? Или все-таки он должен разразиться подобно внезапной грозе?..

— Нет. Еще нет… Говорила я тебе, дурачок мой любимый, не надо мне сокровищ, кроме тебя.

Нуми привлек девочку к себе. Они стояли обнявшись, как два уцелевших воина средь жуткого поля битвы, над которым исходят стонами Желя и Карна, куда на утыканные стрелами, мечами и обломанными древками копий трупы с криками слетятся воронье.

— Пора, — оторвалась вдруг от дракона Наташа.

Они принялись быстро складывать в бальное платье раковины, браслеты, засушенные цветы далеких земель и миров… Котенок Бонапарт (поподросший в молодого кота) попытался привычно поиграть и, хотя никто не оттолкнул его, по отсутствию внимания веселый проказник догадался, что что-то неладно и, дергая ушками, попятился к латунным педалям фортепиано, следя забавными поворотами пушистой головы за действиями Наташи и Нуми.

А они спешили. Рядом с нарядом баронессы Агатовой Империи в наволочку сыпались пригоршни жемчуга, самоцветы, безделушки, ворох деревянных, костяных и Бог весть из чего скульптурок, некоторые из которых лихо абстрактные как свои создатели. Наташа испустила вздох над букварем драконических рун с оживающими картинками. Вот в узел полетел гадальный шар с видами на Диск…

— Помнишь, я линял, — спросил внезапно Нуми, прервав сборы.

— Д-да… — остановилась и Наташа.

— Так вот. Пора сказать… Отдал старую кожу лучшему портному Гематитового Сектора Стены… тебе на свадебное платье с магическими вышивками. Понимаешь, у меня никогда больше не будет такой яркой шкуры. Вот я и…

— Твоя кожа?!

— Ну да. Верно, это не совсем традиционно, но в истории бывали прецеденты. К тому же тебе, я уверен, очень подойдет. В таком платье не болеть ни чумой, ни страхом, оно заживляет раны и помогает врачевать. С ним в жару прохладно, в мороз тепло. Непробиваемо для большинства видов вашего, да и нашего оружия. Со следующей линьки можно выкроить костюм для езды… Тебе не нравится?

— Нет, нет, что ты… — слезы Наташи высохли, но как-то она все еще не могла переварить всю дерзкую необычность идеи. — Свадебное платье?

— Технология изготовления довольно продолжительна.

Девушка наконец улыбнулась и у Нуми отлегло от сердца. Мигом позже они уже тихо смеялись — хрустально и солнечно.

В смех вклинился звонок в дверь.

Он донесся как настойчивое и короткое приказание.

Короткое, как слово «взять!».

Девушка и дракон смотрели друг на друга с ребячьим испугом и потом засуетились. Нуми затянул узел. Наташа кинула ему злосчастную куртку молодого рыбака из Японии.

Звонок повторился. Угрожающе.

Бонапарт выгнул спину дугой, шерсть встала дыбом, и котенок попытался храбро зашипеть.

— Иди! — силой вытолкнула Наташа своего приятеля на балкон. Как-то словно случайно их лица приблизились… но в спешке это у них плохо получилось. Скорее даже не вышло вообще. И может, к добру. Не то бы люди из учереждения тех органов, что бдят над великой и могучей страной Советов, застали бы их в неотрывном поцелуе… и это для вооруженных оперсотрудников могло дурно закончиться.

Нуми взмыл в ночь.

(На него, неясного, как сполох темноты, вскинули пистолет, который остался нем. Потом ПМ калибра 9 мм с номером 96281[1], разбирали, чистили, смазывали, заряжали… Он не стрелял. При пустой обойме щелкал исправно, с рвением. Но в капсюль патрона ударник не впивался. К сожалению, достоверно неизвестно, что с упрямо-миролюбивым оружием в конце концов сделали)

Наташа побежала открывать.

Дверь распахнулась без ее помощи. Хлынули в коридор люди в штатском, один осадил девушку вороненым «Стоять».

Сотрудники рассыпались по квартире. В двух комнатах и кухне им сразу сделалось тесно. Взвизгнул обижено Бонапарт, Наташа вздрогнула. Оперативники не обратили на фыркающего из-под тумбочки кота внимания. Кто-то из них заглянул на балкон, тихо спросив что-то в темноту. Снизу донеслось нестройное, некатегоричное и смущенное «Нет».

Сотрудник вернулся и обменялся красноречивыми взглядами с главным. Потом главный спросил Наташу:

— Куда утек?

— Простите, не поняла?

Тон ее вынудил главного, против его воли, выдержать не внушительную, а растерянную паузу.

— Где родители? — догадался начать, с другой стороны, сотрудник.

— Мама у сестры, отчим на рыбалке.

— Почему не открывала?

— Я плохо слышу.

Главный долго смотрел на девушку наганными зрачками, но от мордобоя отказался, опасаясь ненароком задавить ее как комара. Дохленькая дурочка явно не понимала с кем имеет дело.

Те, с кем имела в настоящий момент дело Наташа, тоже не отдавали себе подобного отчета. Иначе бы остаток жизни провели, одеваясь не в трикотаж, а в азбест и таская вместо галстуков огнетушители. Но они не узнали. Один даже подумал холодной головой чекиста, что у белобрысой дистрофички просто не все дома, горячее сердце заставило его улыбнуться собственной шутке, а чистые руки остались в карманах пиджака, поигрывая кастетами.

— Собирайся, — сказал главный и чуть повернулся. — Обыскать на совесть. Пошли, Балевская.

* * *

К вечеру четвертого мая Наташа вернулась. Мать попыталась голосить, воспитывать, но скоро подняла руки. Отчим вообще шарахнулся прочь от приемной дочери. Девушка заперлась в свой комнате — несколько поприбранную матерью. Бонапарт приветствовал ее громким мурлыканьем.

— И тебе досталось, киска? — пожалела она его и дала котенку покушать таранки и кефиру. Глядя отрешенно на него, она коснулась клавиш и сжалась от жутких стонов инструмента.

Фортепиано оказалось расстроенным.

Наташа вышла на балкон и села на старый диван, тоже носивший следы обыска. Так она просидела до полуночи и проснулась продрогшая. Но напрасно Наташа вытащила на балкон одеало и свернулась на колючих пружинах, обняв своего объевшегося питомца. Она заснула под утро. Нуми не появился в эту ночь.

Не пришел дракон и на следующий вечер.

[1] это, конечно, псевдоним. Тут самое время сказать, что и имена почти всех героев нашей сказки вымышлены, дабы предохранить от бед тех, кто помогал Наташе и Нуми. Да и вообще, вряд ли стоит издавать эту историю — нет смысла. Вдруг кое-кто ее прочитает, узнает себя… и не устыдится. ↑

12

Настя сумасшедшими глазами смотрела на подругу.

Ее хахаль из 49-ой школы, хлопец с девальвированным именем Тимур следил за тем, как Пашка Ковтун швыряет с крутого обрыва в Нерку мелкие камушки: бульк… бульк… бульк…

Рядом с кассетником «Весна», который примерно полтора часа назад выхрипел голосом Высоцкого остатки сил никудышных батареек и сейчас был выключен, лежал на животе подперев вихрастую голову Серега Кирюхин. Леночка Ваксберг не могла оторвать часто-часто моргавшие оливковые глазки со словно излучающих собственный свет Наташиных волос. Маринка сидела на траве по-турецки, потирая ладонью лоб и курила «Яву», нимало не заботясь, что Санька Бесшабашный без труда может заглянуть ей под юбочку. Но парню в этот момент дела не было до загоревших Маринкиных ног, он лежал на спине, пронзая неподвижным взглядом бездонное небо.

Все слушали, машинально отмахиваясь от мошек, которые каждую весну после разлива нападали приречные районы города. Ребята слушали, уже давно не перебивая. Они с какой-то минуты заметили, как мошкара облетает Наташу за добрый метр, по белой вышитой ее блузке не смело ползать ни одно насекомое. В то же время от девочки не пахло ни противокомарным одеколоном «Тайга», ни каким-либо другим репеллентом. Наташа говорила. Она была осунувшаяся, с запавшими большими глазами, ротик подергивался, пока девушка рассказывала. Руки бессильными тряпками лежали на острых коленях, покрытых широкой длинной юбкой в желтую и коричневую клеточку.

— …Вот и все. Он не прилетает целую неделю. Да и за домом следят, — закончила бесцветно Наташа.

Было слышно, как стучат их сердца.

— Только не вздумайте и никому не растрепитесь про это, — добавила она пересыхающими губами голосом как безразличная тень, — не то и вас куда надо тягать начнут. Молчите, словно кагана увидали.

— Ты не можешь быть уверена, что с ним худо! — кипя, сказала Настя. — Не имеешь права, Наталья, думать самое плохое. Ведь время-то там, ты сама объясняла, течет как-то по-разному и иначе, и… неравномерно иногда, я правильно поняла? Слышь, Наташка? Не смей живого хоронить!

— Чую, — одними губами ответила Наташа.

Они опять замолчали. Бульк… бульк…

— Ах, Ходькова сцапаю, пидара! — прошипел внезапно Санька, не отрываясь от созерцания высокой голубизны.

— Не надо! — с таким отвращением произнесла Наташа, что голова Бесшабашного вздернулась как от пощечины. — Обещай мне!

Санька перекатился на живот и удивленно посмотрел на нее.

— Правильно! — вмешалась с поддержкой Ленка, глотая тугие комки сочувствия. — Пусть сам повесится, Иуда!..

— Само собой никому не проболтаемся, — приподнялся Сергей. — Гэбэшникам тем паче. Небось мигом в Курганное отправят…

— Она ничего не выдумывает! — остро процедила Настя.

Сергей повернул лицо к ней.

Бульк… бульк…

Кирюхин стал загибать пальцы:

— Полет в космос на драконе. Земля на спине черепахи. Слышимая радиация звезд. Смерть, спасающий котят…

Сергей тряхнул белобрысым чубом.

— Я верю каждому слову! — веско сказал он. Настя опустила глаза.

— Обещай мне! — настойчиво повторила Наташа. — Вы единственные мои друзья. Не хочу, не желаю и не буду видеть вас такими же, как все остальные.

Нерка плескалась о коряги и шелестела камышом, словно стаились там подслушивая лобасты. Дубки шептались в роще. Ребята смотрели на Саньку.

— Обещаю, — ответил он после долгого молчания. — Нехай, верно, сам вешается, подонок.

(Вовик однако не повесился. В 1988 году он возьмет кон и полетит в партийную карьеру, а к 93-ему уже будет большим начальником, и кто-то, сильно худой, будет бесстрастно, как подводная скала, посматривать на его песочные часы и гулко бормотать что-то про справедливость)

(Санька погибнет в Афганистане намного раньше.

Мумифицированное его в пустыне тело будет носить на шее след острющего клинка, но не от тесака бородатого муджахеда. Это Смерть удостоит солдата чести синеющей стали. Потом молча подождет, пока Санькина душа выпрямится, поглядит сперва на свой труп и потом увидит сошедшего с чудовищной машины скелета в промасленном рабочем комбинезоне, любовно протирающего ветошью старую саблю. Потом Смерть влезет обратно и похлопает по просторному сиденью. Санька по привычке сглотнет слюну, но не сдвинется с места. «Я умер». ДА. И ЭТО НАВСЕГДА. ПОЕХАЛИ, ЧТО ЛИ?.. И, нехорошо усмехнувшись, младший сержант N-ской мотострелковой дивизии Александр Бесшабашный даст осатаневшему от страды комбайнеру повести себя… куда? А кто знает)

(Павел переедет в Москву. После работы будет огрубевшими от баранки грузового такси руками забивать во дворе козла, посматривая на Останкинскую башню над жестяными крышами домов. И часто будет раскрывать школьный альбом, где фотография Наташи Балевской отсуствует)

(Рванет из воинской части, спасаясь от безпредельных измывательств дембелей Тимур Новодворов. Ему прострелят руку гэдээровские пограничники, но он успеет рухнуть к ногам западногерманского полицейского со словами: «Нихт шисе, бите! Их бин русиш… как его… дезертир, черт бы меня побрал…»

Через несколько лет, уже поселившись в Британской Колумбии, он будет вглядываться в монитор дорогого компьютера, а тот будет показывать сканированные с фотокарточки лица смеющихся Насти и Наташи. В другой половине экрана будут мелькать виртуальные копии старинных гравюр и ренесансовых картин — все с драконами…)

(В 1995 году Елену Ваксберг разнесет взрывом террорист-самоубийца. Она оставит двух девочек сиротами, а муж ее, капитан Израильской армии, отправит детей в Новую Зеландию. Патологоанатомы, копаясь в Лениных останках обнаружат на позвонках у основания черепа необяснимый след чего-то острого, но во всяком случае не осколка. Этот факт протоколе вскрытия отмечен не будет)

(Сергей останется в родном городе, сделается без подхалимства и задолизания начальником цеха одного из секретных заводов. В один определенный момент он повстречает в производственных корпусах американцев и других военных специалистов натовских государств. И однажды, поведя иностранных коллег на рыбалку с ночевкой, он окажется на том же самом месте на крутом берегу Нерки и прикроет лицо давно не наводившей страх в его районе города рукой. Сергей Иванович уберет ладонь с глаз только когда высохнут непрошенные слезы, а двадцать минут спустя начнет подтягивать пьяным англичанам в их заморских песенках)

(Маринка и Настя начудят больше всех. Они закончат университеты в Северной столице, живя в одной комнате общежития и деля все — от белых ночей, копеек и бутербродов, до белья и любовников. После они вернутся домой. Настя пойдет в органы МВД, но через пять лет, доказав, что бабка ее — литовка, переберется в Прибалтику и рьяно примется изучать язык, дабы получить работу в местной Детской комнате полиции, ища хоть на капельку большего совершенства в этом несовершенном мире. Маринка же станет учительницей биологии и будет кочевать из школы в школу, то ли по причине сварливого характера, то ли помня сотни Наташ и Маш, не имеющих персональных огнедышащих покровителей. Частенько будет ходить в гости к одной семье. Вместе с пустившим брюзглый животик Николаем Сергеевичем и рано поседевшей Ларисой Васильевной, вечерами они будут пить горячий чай, задумчиво разглядывая морозные узоры на окнах кухни, пока радио с холодильника будет лгать про Кавказскую войну)

(Можно добавить, что Наташина учительница музыки и пения будет тихонько стареть на *-ком проспекте Екатеринбурга-города, продолжая преподавать детишкам азы прекрасного. Смерть однажды прейдёт к ней и бережно подхватит выпущенную из немеющих рук скрипку со словами: МОЖЕТЕ ВЗЯТЬ С СОБОЙ — ИНСТРУМЕНТЫ ТОЖЕ ИМЕЮТ ДУШУ)

— А ведь я-то, сукина дочь, разглядела в нем что-то не от мира сего — выпалила Маринка, отсутствующе глядя в раскиданные возле магнитофона сине-белые кассеты МК–60–2 и улыбнулась судорожной циничной ухмылкой — И сон потом видела, что плывешь ты, Наташа, через чистое-пречистое озеро. Плывешь и хохочешь — как не в своем уме. Туман стелется. Липкий такой, гадкий, словно на кладбище. И василиск твой стоит на берегу и тоже смеется. А тишина! Только смех как от щекотки повизгивает и пилит мне по мозгам… Надо было тебя предупредить, когда ты мне стихи принесла — и она, протянувшись погладила Наташину руку, зло сглотнув горькую от табака слюну.

— Может… как-то его вызвать, дракона-то? — пробормотал Пашка.

Сергей сморщил лоб и помигал вместе с ним:

— Радиоволны?

— Помолиться? — предложила атеистка Настя. — Взяться всем за руки и мысленно орать во всю мочь. Глупо… Но все же лучше твоих радиоволн.

— А докричимся до другой Вселенной? — усомнился Тимур, роясь в памяти о прочитанном в научно-фантастических романах способе ментального общения с инопланетянами.

Наташа качала головой. Все опять умолкли.

— Думаю, лучше погодить пока твоему Финисту прилетать, — сказала Маринка. Наташа встрепенулась и с вопросительной мольбой впилась глазами в строго-печальное лицо Новиковой, которая ласково продолжила: — Он не дурак, твой ясный сокол сам в силки лезть. Вот подождет, пока все стихнет и объявится.

Мелькнувшая улыбка завяла на губах Наташи.

Сергей шумно вздохнул, Ленка отвернулась, пряча лицо в колени.

Санька предложил коробку БТ. Сигареты пошли по кругу. Наташа, поколебавшись, отказала. Маринка показала свои. Настя смачно засмалила, Ленка выпросила пару затяжек у Сергея. Тимур и Паша не курили.

Бульк… бульк… бульк…

— Кого там нелегкая несет… — сказал Настин хахаль с досадой.

К стайке ребят неторопливо шли двое мужчин в резиновых сапогах, с ведром и удочками.

— Рыбачкѝ — сплюнула Маринка.

— А может и не рыбачкѝ… — странным голосом промолвила Настя.

Бульк.

— А ну, чуваки, мотаем отсюда, — предложил Санька, цепкими глазами всматриваясь в мужиков, чьи лица все еще были далеко. — Только чур не тикать ровно как ошпаренные, на хрен надо лихо ворошить… и держитесь в случь чего.

* * *

В последующие несколько дней почти всех участников сходки пригласили в кабинет директора, где сидел уравновешенный моложавый человек чем-то напоминавший добермана в костюме. Директор 130-ой лебезил перед ним, ходил на цыпочках и раздавал пятиклассникам подзатыльники, что с ним обычно случалось всего раз-два в месяц, да и то, как правило затрещины были некрепкие. Легавый, однако не прибавил ничего существенно нового в серую папку, которую таскал с собой в дипломатическом портфельчике. Зато Санька схлопотал под дых и нашел в себе силы недобро ухмыльнуться. Сергею после этого не удалось вывести сотрудника из себя и остался разочарован. Он заставил Ленку — отец ее был очень важным инженером и некоторые проступки могли бы сойти с рук по крайней мере для нее — надеть большущие клипсы, а сам в школу притащился в тертых джинсах с надписью шариковой ручкой на зад:

HARD☠ROCK

На провокацию никто не поддался. Только физик заметил рассеяно: «Ты бы смотрел куда садишься, Кирюхин».

А для Наташи эта неделя и следующие дни проходили как в бреду. Отвечала невпопад, сидела на уроках, уйдя в себя. Непременно заболела бы, если не долгое общение с драконом. Причем не только здоровье держалось Брестской крепостью. Например переходя улицу, Наташа как-то заставляла шоферов тормозить, и никто не выражался, никто не выскакивал скандаля, а только оцепенело провожали взглядом ее словно прозрачную фигурку.

«Я сегодня русалку видел», — поделился с женой один из тех шоферов.

«В Нерке?»

«Да нет… На перекрестке Рокоссовского и Трактористов.»

«Ты что, пьян или спятил?!»

«Да пошла ты… Дура.»[1]

Возле церкви старушки крестились и тоскливо вздыхали, а священник даже обернулся вслед Наташе, не в силах разобраться в хлынувшей на него буре чувств. И он задумчиво включил печальную незнакомку в скомканную нараспев фразу в вечернюю службу, дивясь собственному решению.

И все же Наташа угасала. Этого нельзя было не заметить. Словно ветер носил ее как пламя оплывшей свечки. Девушка засыпала дома свинцовым сном и просыпалась уставшей. Только к вечеру оживлялась и опять сникала после полуночи, а в сердце ей пел Алконост.

Органы из-тех-что-надо допрашивали ее. И словесным кнутом — если и поднималась рука у какого-то мерзавца, то янтарный отсвет бросал его обратно на жесткость стула — и воображаемым пряником. Ее попытался очаровать специально натасканный следователь. Он гоголем ходил и блистал обольстительными улыбками, был вежлив, воровато оглядываясь предлагал дамские заграничные папиросы — словом был совершен, превелико убедителен, умел и находчив.

Наташа видела его насквозь рентгеновским взглядом, и толстая обшивка фальши исполнила ее презрением.

Тоже мне, цесаревич, добрый молодец девицу от Чуда-Юда прибыл вызволять — подумала она и рассмеялась посреди его вкрадчивой и внутропроникающей тирады.

Она довела его до белого каления.

Коллеги увели красавчика-следователя, тонкого знатока женских и девчоночьих душ, которых скакал бешеным павианом по казенной комнате, брызгая слюной и невероятными матюками. Наташа в ответ смеялась еще громче, а сотрудник не успевал приблизиться на дистанцию для оплеух, коими был готов выбить Наташе зубы. Обаятельному следователю позже провставляли нагоняев, взысканий по службе и завалили критикой, что отправило его на несколько месяцев в Курганное, правда, в спецкорпус, где с пациентами обращались по-человечески.

Быстренько отказались от упрямой девчушки и бывалые сотрудницы. Охмурить себя Наташа не давала, хотя и сама не понимала, как успевает устоять.

Даже самые матерые вынуждены были признать, что девочка с тенями под глазами от недосыпания ухитряется всему отделению вешать лапшу на уши. Это имело и свою другую сторону — явно паршивке было что скрывать, но…

Единственным результатом обыска явилось изъятие странного цветка, воспроизводящего музыку не хуже магнитофона «Сони». Но контейнер с запечатанным феноменом доставил в лабораторию лишь четыре грамма пепла, из которого никто не смог извлечь не то, что вальс или ритмы буги-буги, но даже и «жили у бабуси».

«Фамилии не знаю. Сказал, что из семнадцатой. Каратэ? Не знаю, не говорил. Виделись редко, он приходил. Подарки? Нет никаких других подарков, вы же искали» — это все, чего от нее добились.

Убоявшись гнева начальства, роль Наташину в этом деле в спешном порядке на время замяли, затушевали и принизили. Затем занялись накапливанием полезной информации. Переворшили 17-ую школу. И седьмую. И двадцать седьмую. Сорок седьмая была давно снесена под новострой, сто семнадцатая так и не выстроена, номер 127 была образцовой и для детей вельможных родителей. Тридцать седьмая являлась интернатом и все время находилась на виду, но перепроверили и ее. Наобум сказавший слово «семнадцать» Нуми вызвал переполох не только в Заречинском районе города, но и в смежных ему. Роясь в учебных заведениях, органы налетели мимоходом на скандальные случаи, связанные с участковой милицией, коим просто места нет в нашей сказке. Однако «Никиту», чей фоторобот обессонивал оперативникам ночи, не обнаруживали ни в ПТУ, ни в институтах, не находили его даже в соседних городках и поселках. Разумеется, были задержаны с полсотни пацанов и молодых мужчин. Наташа на очных ставках упорно смотрела в пол. Приходилось довольствоваться Владимиром Ходьковым и его командой, люто возненавидевшей его за все.

А между тем, невзирая на худобедность сведений, те-что-надо твердо подозревали неладное.

«Ну черт подери, прямо Мастер и Маргарита какие-то!» — в сердцах сказал один чекист, грязно и крепко выругавшись. Другой посоветовал ему заткнуться и лучше работать.

«Съездить пигалице по сопатке, проорать на нее часик — все выложит» — добавил бесплатно второй сотрудник. Первый кисло умолк.

Но сколько ни занимались делом, угрозами и обещаниями серьезные товарищи, документировано было пока следующее: удельный вес материала Наташиных сережек на двадцать один ноль пять вечером второго мая был 24.9 — выше, чем у осмия. Третьего и четвертого мая плотность загадочного вещества плавно спустилась по лесенке платиназолотоуранртуть, просто издеваясь над лаборантами, сначала расплавившись при девятистах градусах по Цельсию и затвердев при тридцати семи. Потом каверзный материал вообще не стал плавиться, пока болометр установки не отчел предел апарата из девяти тысяч семисот градусов, и наконец, угомонившись, паскудное вещество остановилось на 8000 С температурой плавления. Ученые психовали от его свойств, но уж мы-то, Читатель, догадываемся — это просто сказывался эффект Нуминого заклинания, а если сережки и продолжали чудить, то было следствием того, что юный дракон несколько переборщил. Бывает с каждым.

Пятого мая вся аппаратура и анализы признавали в незнакомом материале обычный свинец. Только черезчур уж твердый. Но он стал мягче, как положено, утром шестого мая.

В ответ на запросы в Москву, Киев и еще одно место где-то между Прутом и Камчаткой, дальнейшие исследования глубоко засекретили. Незадолго до этого стало ясным, что нигде в заводах города подобное вещество с изменчивыми свойствами не производили и им не пользовались ни под каким видом. Допросили Наташиных родителей. Кроме фактов, что Наташа порой довольно громко разговаривает во сне и не ходит в туалет ночью, ничем другим поживиться не удалось. Ах да, еще девочка совершенно перестала болеть. Чье-то предложение обследовать Наташу у гинеколога, психиатра и гипнотизера, необычайно и незаметно потонуло в дискуссии между отрабатываемы версиями. Так, маясь, и буксуя в болотах догадок и гипотез, органы не предприняли ничего. Вне поля их компетенции долгие годы еще из подземного НИИ — того самого, что находился где-то между Калининградом и Новосахалинском — вывозили на автобусах партии очкастых научных работников по санаториям с обитыми поролоном стенами и огромными запасами торазина и гексаналя.

И дождалось так местное отделение ГБ даты тринадцатого мая. А к трем часам ночи следующего, четырнадцатого мая у кого-то дёрнулась с разума пелена отупления и голова его родила гениальную идею взять пробы Наташиной крови и вообще детально обследовать девушку в Курганном. Предложилось соображение связаться с некоей братской службой и потрясти Настиного чеха. Однако ровно в половине четвертого утра органы поняли, что опоздали. Устный доклад посланной группы сводился к повергающему в смуты и бешенство надрывно-отчаянному высказыванию: «Как хапун уволок!».

И скрипнул тогда зубами доберманский сукин сын, ощутив, как мечтаные погоны издевательски упорхнули с его плеч. Остался только строго-несгибаемый взгляд портретного Феликса Эдмундовича Дзержинского.

Сотрудник отвернулся.

[1] Непонимание в подобных случаях любому кажется невыносимым. И еще — все русские в глубине славянской души не путают западных морских нимф с отечественными русалками, кои есть неокрещеные утопленницы или бросившиеся в прорубь от несчастной любви девушки. ↑

13

Ночью с тринадцатого на четырнадцатое мая было необычайно душно. Вечером гроза прошла мимо города, отказав ему в свежести. Наташе снилось, что в маленькой ее комнатушке стоят в темноте две фигуры, одинаковые как ложки, но в различных одеждах, и разговаривают свинцовыми голосами на незнакомом языке, который тем не менее девочка понимала.

— ГОВОРИ ПОТИШЕ, РАЗБУДИШЬ ЕЕ.

— НО ВЕДЬ ЗА ТЕМ-ТО МЫ И ПРИШЛИ, МОРТУС. С КАКИХ ЭТО ТЫ ПОР СТАЛ ТАКИМ ЗАБОТЛИВЫМ?

— ТЫ ЧЕРСТВЕЕШЬ В ЭТОЙ ВСЕЛЕННОЙ, КОЛЛЕГА. МОЖЕТ, ПОРА В ОТПУСК?

— КУДА ТАМ… ВОТ СТОЮ Я СЕЙЧАС С ТОБОЙ, ПРОХЛАЖДАЮСЬ, А БЕЖАТЬ НАДО В ТРИСТА РАЗНЫХ МЕСТ… ДА И КАК НЕ ОЧЕРСТВЕТЬ В МИРЕ БЕЗ БОГОВ, НО С ОРУЖИЯМИ МАССОВОГО ПОРАЖЕНИЯ!

— НУ, ПРЕДПОЛОЖИМ, НАЛИЧИЕ БОГОВ НЕ ВСЕГДА СПОСОБСТВУЕТ ЦИВИЛИЗОВАННОСТИ. ДА И САМИ ОНИ ПОРЯДОЧНЬЕ СТЕРВЕЦЫ.

Молчание.

— НО, ПОСЛУШАЙ, — обратился к первому второй голос, больше отдающий гранитом, — ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО ДЕЛАЕШЬ? МЫ НЕ ВМЕШИВАЕМСЯ, МЫ ТОЛЬКО СЛУЖИМ, НАШ ДЕВИЗ: СПРАВЕДЛИВОСТИ…

— Я ВОЗВРАЩАЮ ДОЛГ! — прервал первый голос второго.

— В ВЫСШЕЙ СТЕПЕНИ БЛАГОРОДНО, — с явным сомнением сказал, подумав, второй. — ИСКРЕННЕ ТЕБЕ ЗАВИДУЮ, ЧТО НАХОДИШЬ ВРЕМЯ ВОЗИТЬСЯ С КОШКАМИ И ВЛЮБЛЕННЫМИ, А МНЕ ПОРА. НА ВОТ, ДЕРЖИ — МОЖЕТ ПРИГОДИТЬСЯ.

— РАБОТУ СПИХИВАЕШЬ?

— НУ ЗНАЕШЬ, МОРТУС!..

— ИЗВИНИ. МНЕ НЕМНОГО НЕ ПО СЕБЕ. ДАВАЙ — ВОЗМОЖНО И В САМОМ ДЕЛЕ ПОНАДОБЯТСЯ. ДО ВСТРЕЧИ. ПЕРЕДАЙ МОЕ ПОЧТЕНИЕ СЕСТРЕ.

— СПАСИБО. МОРЕНА БУДЕТ РАДА.

Где-то что-то затарахтело, словно заработала какая-то огромная машина размером с авианосец и состоящая изключительно из лязгающих лезвий. Но могучий ее рокот доносился будто из мира теней или скорее всего так бы врывался в мир призраков гудок паровоза, ничуть не нарушая их собственной тишины. С большой скоростью источник потустороннего звука скрылся за южным горизонтом. В открытое окно подувал ветерок и влетали обычные заводские шумы, которых Наташа давно перестала замечать. Большая коса с морозно мерцающим лезвием была прислонена к шкафу. Кто-то высокий с капюшоном сидел за клавишами фортепиано и тихонько играл одной рукой польку в настолько минорной тональности, что Наташа удивилась. А удивившись, поняла, что не спит.

Гладя свободной рукой прямо-таки неприлично мурлыкающего Бонапарта, Смерть сказал, не оборачиваясь:

— Я ОТ ВАШЕГО ДРУГА НУМИХРАЗОРА. НЕ ЗА ВАМИ, — он обернулся и глазницы вспыхнули гибнущими звездными мирами, — НО ПРОШУ СОГЛАСИТЬСЯ ПОЕХАТЬ СО МНОЙ НА ДИСК. ОН ХОЧЕТ ВАС ВИДЕТЬ.

Наташа вскочила, позабыв о том что на ней лишь в прохудившаяся сорочка и трусики. Но вряд ли стоит перед оскаленным лицом Смерти стесняться даже полной наготы.

— Что случилось с Нуми?! — воскликнула она. — Где он? Как себя чувствует? Он… плох?

— НЕ РУЧАЮСЬ, ЧТО НЕТ.

— Боже мой! — вскрикнула Наташа и поспешно стала напяливать платье. — Идемте! — закричала она одевшись.

— БОСИКОМ? — спросил Смерть.

Наташа махнула нетерпеливо рукой. Смерть поднялся и подхватил косу.

— СЛЕДУЙТЕ ТОГДА ЗА МНОЙ.

И он шагнул через стену. Девушка поколебалась лишь мгновенье. В конце концов это только Смерть ведь, пожала она плечами — это не директор школы и не кагэбэшник. Кроме того Смерть вряд ли обладал чувством юмора (здесь Наташа ошибалась) и сказав «ИДИ ЗА МНОЙ» явно знал, что делает. Девушка погладила Бонапарта и тоже прошла сквозь стену. Следуя за немного сутуловатой фигурой в монашеской рясе, она прошла через весь дом, попадая в разные квартиры, все темные и полные сопящих сонных звуков.

Смерть поджидал ее на плоской крыше сарая, прилепленного к стене жилого дома, но с другой стороны Наташиного подъезда. Над ним высился белый конь с умными глазами. Наташа с трудом вскарабкалась ему на спину и почти не съежилась, когда Смерть каубоем ловко вскочил в седло за ней.

— Вас никто не заметил? — деловито спросила Наташа, оглядываясь в мрак и еще более густые тени подворотни. Удивительно как любой советский школьник всегда готов в конспираторы.

— КТО БЫ ПОЖЕЛАЛ МЕНЯ ЗАМЕТИТЬ? — резонно ответил Смерть.

— Вас-то — да, а вот коня?

Смерть обвел взглядом вокруг и концентрировался куда-то под дощатый забор. Потом покачал гладким черепом:

— НЕ ДУМАЮ. ТОТ ГРАЖДАНИН СЛИШКОМ ПЬЯН… И ПОТОМ, ЗДЕСЬ НЕ МОЙ УЧАСТОК, — добавил он, заинтересовавшись чем-то еще, а затем легонько похлопал коня по шее. Могучее животное плавно тронулось. Копыта призрачно прогромыхали по застонавшей крыше и подковы зазвенели в воздухе. Наташу запрокинуло назад, но костяная кисть попридержала ее за плечики — бережно, но равнодушно. Она не почувствовала ничего особенного. По позвоночнику не ударила ледяная молния, девочка не истлела в мгновение ока, не рассыпалась в прах — словом ничего. Прикосновение Смерти было подобно прутьям заборной решетки.

Уняв нервную дрожь, Наташа приблизительно спокойным голосом отметила:

— Значит не так уж и смертельно дотронуться до Вас… Простите за каламбур.

— ПРАВИЛЬНО. ЭТО СУЕВЕРИЕ. В НЕКОТОРЫХ СЛУЧАЯХ.

Белый жеребец набирал скорость как баллистическая ракета. Ветер выл недовольно, стемясь держаться подальше от лезвия оружия крестьянских войн.

— С ВАШИМ ТЕЛОСЛОЖЕНИЕМ, БАРЫШНЯ, ВЫ ГОДИТЕСЬ МНЕ В ДОЧЕРИ, — сказал вдруг Смерть.

Опомнившись, Наташа поняла, что это была шутка.

— Как Вы прошли сквозь стены? — спросила она.

— ВСЕ ПОДВЕРЖЕННО СМЕРТИ, — последовал ответ с ноткой профессиональной гордости. — ВСЕ ТЛЕННО В ЛЮБОМ МИРЕ. РЕАЛЕН ЛИШЬ Я.

Наташа нашла в себе мужество повернуть голову.

— А как же успела я? Разве я мертва?

В глаза ей глянули далекие галактические катастрофы.

— ТЫ ТОЖЕ НАСТОЯЩАЯ, РАЗ ТЕБЯ ЛЮБЯТ.

— Что с Нуми!? — вскричала Наташа, крепясь, чтобы не заплакать.

— ОН УМИРАЕТ.

Девушка облизала морозные губы.

— Это… это несправедливо, — прошептала она.

— СПРАВЕДЛИВОСТИ, — веско сказал Смерть, — НЕ СУЩЕСТВУЕТ. СУЩЕСТВУЮ ЛИШЬ Я.

Бесполезно спорить, осознала Наташа. Понимание пришло даже не в голову, а в нее всю, целиком. Нет добра, нет зла. Есть только смерть. Но ведь… перед смертью-то — всегда существует рождение, правда ведь?… Жалкая надежда. Цепляюсь за соломинки, подумала девушка. Глухо успела промолвить:

— Успею ли… увидеть его живым?..

— БОЛЕЕ ЧЕМ ВЕРОЯТНО.

Белый конь скакал во весь опор в угнетающе безмолвном мраке. Редкие звезды здесь были словно истощены болезнями, вокруг них кружили планеты, мертвее зловещего всадника. В этой яловой вселенной корчились туманности-уродцы и солнца ее даже не скулили. Девочка не удержалась:

— Мы правильно едем?.. Сюдой мы с Нуми никогда не летали!..

Наверное паника, боль и мука в ее голосе разубедила Смерть высокомерно заявить, что ОН Никогда Не Заблудится И Всегда Успеет. Ангел Завершения только буркнул:

— ЭТО НАПРЯМИК.

Наташа притихла, а Смерть задумчиво смотрел ей в затылок, улавливая ее терзания. Он искренне недоумевал, почему люди цепляются всеми силами за жизнь, когда она так полна страданий.

Вопреки волнению и тревоге, Наташа на минуту задремала, потому что, резко очнувшись, она увидела как конь приближается к Диску на спине четырех слонов, под ногами которых изгибалась усеянный кратерами панцирь Великой Черепахи А'Туин. Восьмицветные радуги бесконечных водопадов на Краю мира на этот раз нисколько не обрадовали Наташу. Сквозь пелену слез она смотрела на чешую Черепахи с налетом замерзших в космической стуже газов. И девочка уткнулась в серебристую гриву коня, трясясь от беззвучных рыданий. Жеребец заржал печально. Смерть чертыхнулся сквозь зубы:

— ПЯТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ УБИТЫМИ?! МНЕ НЕКОГДА! ПУСТЬ НЕ НАЧИНАЮТ СРАЖЕНИЯ ЕЩЕ МИНУТ СОРОК.

Ему словно кто-то ответил издалека.

— ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ МИНУТ И НИ СЕКУНДОЙ МЕНЬШЕ!

Далекий пробубнил настойчиво.

— ПРИШЛЮ ПОДМАСТЕРЬЯ… ТОГДА ПУСКАЙ СЦЕПЯТСЯ И ОТРУБЛЕННЫЕ ГОЛОВЫ ПРОДОЛЖАТ ОРАТЬ «УРА», ЛЮДИ ТОГДА РАЗОЧАРУЮТСЯ. ВАША РЕЛИГИОЗНАЯ ВОЙНА НЕ СОСТОИТСЯ!.. ХОРОШО. ДОГОВОРИЛИСЬ. ЧЕРЕЗ ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ МИНУТЫ БУДУ.

И с чувством добавил про себя:

— ОДНАКО СВОЛОЧИ! ШАХМАТНЫЕ ТУРНИРЫ ЗАТЕЯЛИ.

— Что случилось? — подняла заплаканное лицо с пораспухшим носом Наташа.

— ВОЙНА — нехотя объяснил Смерть, пристально всматриваясь в Диск — БУДЕТ МНОГО ЖЕРТВ. СРАЗУ ПОСЛЕ ВАШЕГО СЛУЧАЯ ПРИЙДЕТСЯ ЗАНЯТЬСЯ ЭТОЙ ИДИОТСКОЙ БИТВОЙ.

— Вы будете убивать… — горько сказала Наташа.

Смерть заговорил довольно холодно:

— НУ НА ТО ЖЕ Я СМЕРТЬ КАК-НИКАК… НО УБИВАЮТ ДРУГ ДРУГА ЛЮДИ, БАРЫШНЯ, УБИВАЮТ СЛОВОМ, ДОНОСОМ, НОЖАМИ… Я ТОЛЬКО УНОШУ ДУШИ — ЭТО МОЙ ДОЛГ, — он помолчал немного. — СТРЕЛЫ, КОПЬЯ — ЛАДНО. МУШКЕТЫ, БОМБАРДЫ — ТЯЖЕЛО, И ВСЕ ЖЕ СПРАВИТЬСЯ МОЖНО. НО! ПУЛЕМЕТЫ, ПОДВОДНЫЕ ЛОДКИ И, — Смерть передернуло, — ЯДЕРНОЕ ОРУЖИЕ…

— Куда Вы их уносите, души-то? — спросила Наташа.

— ТРУДНО СКАЗАТЬ, — признался тот, - САМ-ТО Я ТОЧНО НЕ ЗНАЮ.

Диск укрупнялся. Различались города и нити дорог.

— Вы сказали, что справедливости нет.

— ДА. КРОМЕ ТЩАТЕЛЬНО НАТОЧЕННОГО КЛИНКА.

— Тогда… почему вы везете меня к Нуми? Только потому что я взяла Бонапарта… котенка, который…

— ХОТЕЛОСЬ БЫ ОТВЕТИТЬ УТВЕРДИТЕЛЬНО. ИЛИ СОВРАТЬ, ЧТО МОЛ, НЕВОЗМОЖНО НЕ СДЕЛАТЬ БЛАГОРОДНОГО ЖЕСТА, МОЛ, ЛЮБОВЬ — ЭТО ИСТОЧНИК ЖИЗНИ, БЕЗ КОТОРОЙ НЕТ И СМЕРТИ. ВСЕ ЭТО ТАК. И ТОЖЕ ИМЕЕТ ВКЛАД В МОЕ РЕШЕНИЕ ПРИВЕЗТИ ВАС НА ДИСК. НО ОСНОВНАЯ ПРИЧИНА — ВОТ ОНА.

Смерть вынул из-за пазухи изящные песочные часы. Руническая надпись на них была Наташе знакома и сердце ее бешено заколотилось в груди. Одна-единственная песчинка оставалась в верхней полусфере. Наташа завороженно следила за ней… целую минуту, пока не догадалась в чем дело.

— Она не падает вниз! — и отчаянная надежда взвилась как радостно атакующий дракон. На щеках девушки проступил румянец.

— СОВЕРШЕННО ВЕРНО. КОЛЛЕГА ИЗ МИРА ДРАКОНОВ ОСТАЛСЯ С ВАШИМ ДРУГОМ. Я ВЫЗВАЛСЯ НАЙТИ ВАС, ВСЕ-ТАКИ МЫ С ВАМИ ЗНАКОМЫ… НУЖНО КАК-ТО РАЗРЕШИТЬ ЭТОТ ЗАПУТАННЬЙ КАЗУС.

— Как? — замирая всей пылающей душой спросила Наташа.

— НЕ СПРАШИВАЙТЕ МЕНЯ, — и Смерть заглянул девушке в глаза, - ВАМ ЖЕ ЛУЧШЕ. ЗНАЙ Я — НЕ ПОЗВАЛ БЫ ВАС.

Наташа задумалась и упрямо вскинула голову.

— Спасибо за откровенность, — сказала твердо девушка, смело глядя в сияние Суперсверхновых. — И спасибо за… за возможность.

Смерть не ответил ничего, но вроде бы остался доволен. Звезды, подумалось Наташе безо всякой связи с происходящим — они тоже умирают…

Уловив ее мысль, Смерть мечтательно ухмыльнулся, что было нетрудно с его лицом. В конце концов мечтают же актеры о великой роли в своей карьере? Скульптры, строители… хирурги, вспомнил Смерть. Последние были ему как-то ближе. Но на грезы не было времени. Будучи существом ответственным и самодисциплинированным, Смерть направил коня в окрестности столичного города одного из царств Диска.

* * *

В поле, у скал, в которые был встроен город-крепость, топталась в смятении большая толпа зевак. В центре ее лежал Нумихразор, придворный лекарь стоял, потупившись за нарядными молодым королем и его невестой. Наташа смотрела на короля злющими глазами, от которых нервничала стража, сдерживающая любопытных.

Венценосец — как раз того самого простодушного копьевидного типа — оправдывался:

— …появился в день свадьбы, что же я мог предпринять! Откуда, помилуйте, мне знать, что он уже похитил себе принцессу… Прошу прощения, Ваше Высочество… миледи, это было несчастной ошибкой, трагическим недоразумением.

В кругу стражников пасся громадный белый жеребец и мерцали две фигуры: Смерть и его драконий аналог. Было очевидно, что праздный люд, стражники и почти все остальные их не замечали, но словно морозный воздух заставлял их ежиться и стремиться встать подальше. Оба Ангела чуть просвечивали, и девушка вдруг задала себе вопрос: а не кажется ли мне так, потому что я еще живая, потому что настоящие лишь они?

Наташа отвернулась от короля и опустилась на колени перед Нуми. У него было какое-то призрачное лицо, словно он уже становился нереальным… а может быть настоящим. Девушка содрогнулась.

— Оказалось, — бубнил за спиной молодой король, — Дракон обронил в спешке какое-то ожерелье… наверное для подарка Вашему Высочеству… Потом его нашел один крестьянин, принес в замок… Вот и супруг Вашего Высочества появился разыскать…

Наташа не слушала его. Рядом с Нуми лежала толстая переломанная стрела. Простая стрела. Из тяжелого арбалета. Наконечник из металла, сплавленного с волшебством — свозь засохшую кровь просвечивал незнакомый на Земле цвет — восьмой цвет солнечного спектра, цвет магии Мира Диска. Как просто, горько подумала Наташа — не ядерная боеголовка, не бинарный химический заряд. Даже не меч-кладенец, а просто стрела из противодраконьего арбалета.

Повязка на рану была пропитана черно-гранатовой кровью («Это от избытка гемоглобина и других, типичных для нас веществ» — объяснял ей, дурехе, он однажды. Надо было слушать все, что могло бы подсказать как оказывать первую медицинскую помощь раненому заколдованной стрелой дракону!) и кислотой обожгла Наташины пальцы, но боль на фоне творящегося в душе девушки была как шуточка Хазанова перед зубовным скрежетом в казематах Инквизиции.

Зачем ты, дурачок мой милый летал мне ожерелья таскать, шептала Наташа — Где здесь бел-горюч камень, растет ли тут плакун-трава, иголку Богородичну откуда взять, раны твои сшить… Слезы без звука катились с глаз, девушка гладила твердеющее лицо любимого.

— Дракон потерял сознание незадолго до Вашего прибытия на этом чудесном коне, — решился произнести что-то Королевский лекарь, подталкиваемый будущей своей королевой. — Я наложил стандартную повязку, смазав рану бальзамом против чар… Но… Я бессилен… Всегда считал антидраконовое оружие порождением легенд… Не знаком с лечением… — забормотал он, когда Наташа подняла искаженное болью лицо, и тихо отошел назад.

Она посмотрела на Смерть.

Он поднял плечи, что при его телосложении было особенно красноречиво.

Вдруг песчинка в часах дрогнула и поползла нехотя вниз. Наташа с ужасом смотрела на нее.

— МОИ СОБОЛЕЗНОВАНИЯ, — донеслось до ее сознания и драконий Ангел Забвения поднял сверкающий коготь над лежащим с беспомощно раскинутыми крыльями сыном огненоволосой женщины и огнедышащего змея.

— НЕТ! — истошно закричала Наташа и все люди вокруг в страхе отпрянули. Забренчали выроненные алебарды. Запищали женщины. Девушка, которую в ее вселенной некоторые считали ленивой, глупой, троечницей, смазливенькой-если-нет-других-девчонок-рядом, плаксой, так вот, эта самая ученица восьмого «Б» класса 130-ой школы города с секретными заводами оборонной промышленности, Наталья Балевская кинулась с протянутой рукой к стоявшему как священник Смерть.

Пальцы девушки прошли сквозь его фигуру, не ухватив песочных часов с рунический исписанным именем Нумихразора. А может, не она прошла через рукав Смерти, а он сквозь нее… как сквозь тленную материю стены ее дома. А драконий скелет уже замахивался…

В сознании Наташи всплыла сцена на речке прошлым летом, когда вернувшийся из армии парень вытащил из омута мальчишку и кинув его на песок, несколько раз вдул объем своих легких в рот утопленника. И мальчишка, посиневший, бездыханный и безнадежный вдруг вздрогнул, закашлялся и ожил! Не показалось ли тогда Наташе, что на одном месте пляжа, необъяснимо не занятом подбежавшим народом в плавках, стоял сотканный из слабой тени силуэт, который — сейчас уже! — знакомо пожал плечами и залез на сиденье какого-то кошмарного агрегата, столь же похожего на комбайн, сколько простые ножницы на окровавленную гильотину… В мелькнувших лезвиях с зазубринами от частой жатвы, Наташа ясно увидела солдатский значок Воздушно-десантных войск СССР. А мать пацаненка уже вопила от пережитого испуга и радости, мальчишка плакал, кашляя, а спасший его парень вытирал потный лоб. На вздутом мускулами плече его синела татуировка — такой же самый значок отличника Боевой и Политической Подготовки ВДВ. Лицо парня, довольное и утомленное, вдруг злобно оскалилось, а серые глаза остановились, словно он увидел кого-то неприятно знакомого. Демобилизованный десантник смотрел прямо в стирающуюся фигуру апокалиптичного комбайнера и без того мылом по воде нарисованную…

И не теряя время Наташа бросилась к Нуми, закрывая его хрупким телом и поцеловала изо всех сил своего возлюбленного в почти человеческие губы.

Ей показалось, что время перестало отмерять секунды. Она целовала мертвую статую… которая вдруг слабо-слабо ответила на поцелуй, а потом драконий язык просто обжег ей рот.

Может быть через сорок веков индивидуального, чисто субъективного времени, неописанного ни Ейнштейном, ни Стивеном Хокингом, ни мудрецами Ангх-Морпоркского Невидимого университета, они закончили свой поцелуй и посмотрели, переводя дух, друг на друга. Наташины глаза были обведены тенями истощения, его — еще мутными и больными.

— ГМ!…

Наташа медленно повернулась.

Обе Смерти ошарашено следили за часами Нуми. Песок сыпался в них снизу вверх, весело журча как ни в чем не бывало.

— ГРРРАХФ!

— ДА, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, НЕ СТОИТ ОБИЖАТЬ ГРАВИТАЦИЮ — согласился атропоморфный Смерть и перевернул часы как следует. Песок сыпался и сыпался.

Еще семнадцать змиёвских лет, подумала устало Наташа.

— УФХРРРР!!!

— Я ТОЖЕ ДУМАЮ, ЧТО ТЫ ОШИБАЕШЬСЯ… НА ОЧЕНЬ МНОГО.

— ГФРРРХИХХХХ.

— НЕПЛОХО — одобрил, призадумавшись, Смерть идею драконовоплощенного собрата по гильдии — В САМОМ ДЕЛЕ, ЛУЧШЕ ДЕРЖАТЬ ИХ ВМЕСТЕ, А ТО ХЛОПОТ ПОСЛЕ НЕ ОБЕРЕШЬСЯ.

Смерть протянул руку и Наташа почувствовала, как от ее головы отделился один золотой волосок. Перекинув на левое плечо свое орудие труда и ремесленный символ, Смерть принялся обвязывать пару песочных часов в некую связку. Девушка прочитала на одних свое имя. Золотая струйка сыпалась в нижнюю полусферу нехитрого механизма.

Моя жизнь, подумала счастливо она.

— ВОТ, ПРИНЕС ТВОЕТО КОТЕНКА.

— Спасибо, — прошептала Наташа.

— НУ, ПОКА.

— Прощай.

Смерть снисходительно ухмыльнулся.

— ДОСВИДАНИЯ.

— Постой… Куда ты нас унесешь… когда-то? Что за Вырий нас ждет?

— ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЮ. ДА НЕ ВСЕ ЛИ РАВНО — БУДЕТЕ ВМЕСТЕ.

И исчез. Так же внезапно, как порой имел привычку появляться.

— Наташенька?

— Да, милый?

— Помоги мне встать, пожалуйста.

Они поднялись — девушка и молодой дракон, оба перепачканные засохшей кровью и бледные. Толпа молча смотрела на них, не зная, как реагировать на происходящее. Особенно на превращение богатырского белого жеребца в нагловатого кошачьего пацаненка. Невеста короля подтолкнула своего жениха. Он прокашлялся:

— Мы тут решили, эээ, пригласить погостить, дабы забыть неприятный инцидент…

— С большим удовольствием, — ответил Нуми. — Но… Ты ведь опоздаешь домой, Наташа!

— Разве ты меня уже не похитил?

— Ммм…

— Мы принимаем приглашение! — сказала Наташа королю.

Облегчение проступило на его честном лице. Опустила и напряженные плечи королевская невеста. Грянули восторженные крики публики, в воздух взлетели шляпы и шлемы. И тогда под шумок Наташа спросила Нумихразора:

— Твоя родня не будет сетовать на то, что я не царевна?

— Какая чушь! Ты — царевна и точка! — ответил он, нечаянно процитировав сказанное в далеком ХI веке его отцом и крепко обнял Наташу. И девушка положила дракону золотоволосую голову на темное чешуйчатое плечо.

Оба услышали ликующий крик, донесшийся из поднебесья другого измерения. Он прозвучал и больше не повторился, хотя Наташа и Дракон долго еще прислушивались. Но Гамаюн уже летел под далекими чужими солнцами.

Разумеется, наша история на этом не завершилась, это только сказке КОНЕЦ. И можно продолжать и много чего добавить, но нужно вовремя остановиться, чтобы не дойти… куда?

А кто знает?..

июнь 1996 года

София, Болгария

Словарь сказочных[1]
и других терминов

ведогонь — дух спящего человека или зверя

октябрь — месяц, в который по народным повериям большинство нежити впадает в спячку

дракон — мифическое существо, связанное с огнем, но и с водой, пещерой, подземным царством. Типичный представитель в сказках — это опустошающий русские земли Змей Горыныч, знающий ответ на многие тайны, стерегущий клад и уволакивающий в плен царевне. На Балканах существует образ дракона-покровителя города, общины… но и он бывает охоч до красавиц!

Лель, сын славянской богини любви, кружит девушкам голову; его старший брат Полель тоже играет на свирели, но для влюбленных пар.

Сирин — баснословная райская птица радости, удачи и славы, ее пение пленяет человека, но слышать его способен лишь тот, кто счастлив и радостен; в легендах Сирин родствен Гамаюну — вещей птице, криком пророчащую удачу.

Змей Огненый Волк — сын дракона и женщины, общеславянский мифический герой, считается непобедимым и неуловимым; превращаясь в волка или птицу совершает подвиги и помогает людям.

Змей Змиулан — древнеславянский змеевидный демон, который живет в дупле древнего дуба. Славится тем, что способен внушить женщине любовь и страсть к себе.

босоркун — витрянник, горный дух ураганного ветра, убивает каждого на своем пути, насылает засуху, болезни и недомогания; Вредит преимущественно ночью.

Лысая гора — известное место сбора ведьм на шабаш в Купальскую ночь, 23 июня.

двоедушник — существо, совмещающее в себе две души — человеческую и демоническую. Днем ведет себя как любой другой человек, но заснув непробудным сном, освобождает свое второе обличье. Интересна аналогия со здухачем, который обладает волшебной силой пока спит, и с упомянутым ведогонем.

вампир — упоминается здесь исключительно по причине поверья, что превращается в огромную летучую мышь; славяне знакомы с этим созданием под именем вурделак, но чаще всего — упырь.

лешие, водяные, бродницы, берегини — сказочные существа, нежить, причем последние две скорее охраняют, чем вредят людям; берегини — враги упырей.

дрема — усыпляющий человека добрый дух; со взрослыми строже, чем с детьми.

Волосыни — старославянское название звездного скопления Плеяд в созвездии Тельца.

Смерть — хотя в русских, да и многих других сказках, персонаж сей женского рода, Автор согласен с Т. Пратчетом, что мужчины гораздо охотнее хватаются за оружие (о чем ОН и сам упоминает). Другое название — Морена.

Числобогь — богиня Луны, по которой отмеряют время многие народы. Созерцательный образ, к темным силам равнодушна.

Ярило - божество пробуждающейся природы, покровитель растительного мира.

нечисть — общее восточнославянское название низших демонологических персонажей, чертей, бесов и т.д. Может являться из покойников, умерших неестественной смертью. Многолика, к людям может проявлять доброту.

нежить — не имеет ни души, ни плоти, но человеческий облик. Это не мертвецы или привидения, а особого рода духи природы. Над человеком потешается, пакостит, но бывает и доброй.

Новый Завет, Откровения Йоана, главы 12–13

Жар-птица — помимо склонности к воровству золотых яблок, сей персонаж прибывает из другого (тридесятого) царства…

хромота — признак нечистой силы

Единорог — согласно западноевропейским средневековым легендам, его может оседлать только девица

Желя и Карна — славянские богини-плакальщицы, горюющие о павших на поле брани.

Каган — вещая птица, приносящая счастье. Кто видел ее — молчать должен, иначе счастья ему не видать.

лобаста — русалка, живущая в камышах.

василиск — сверхъестественное существо, полузмей-полуптица, убивает взглядом.

Финист Ясный Сокол — образ чудесного супруга в русских народных сказках, днем в обличье пернатого хищника, ночью — прекрасного молодца. Зависть и козни изгоняют его из царства возлюбленной, которая после тяжких странствий отыскивает милого.

Алконост — еще одна птица апокрифов и сказаний. Олицетворяет грусть и печаль. Услышавший ее пение забывает обо всем на свете.

температура плавления — самый тугоплавкий металл — это вольфрам (3410 С)

гексаналь — психотропное вещество

хапун — неведомая и невидимая тварь из мифологии западных славян; бояться хапуна должны все: обязательно в течение хода утащит в безызвестность одного человека.

Морена — здесь, по прихоти Автора, сестра Смерти.

противозмеева стрела — другая фантазия Автора в связи с аллюзией на меч-кладенец, кстати, наделенный чертами оборотня и может превращаться в… Змея!

бел-горюч камень(алатырь),__ плакун-трава (луговой зверобой), золотая иголка Богородична__ — волшебные атрибуты с целительной силой.

Вырий — дивная, обетованная страна, то ли у моря, то ли за ним, куда по преданиям улетают души умерших. Дорогу в эту землю знают змеи и птицы, а последние хранят ключ от нее.

тацуко — дракон

аригато — спасибо

мусумэ — девушка, дочь

бушидо — кодекс чести самураев

сан — господин, госпожа

бандзай — буквально «десять тысяч лет»

[1] (см. «Персонажи славянской мифологии» А. Кононенко — Киев, 1993) ↑

Заслуги

Имате удоволствието да четете тази книга благодарение на Моята библиотека и нейните всеотдайни помощници.

http://chitanka.info

Вие също можете да помогнете за обогатяването на Моята библиотека. Посетете работното ателие, за да научите повече.